Приднестровский вопрос как лабиринт российской внешней политики

Россия является не просто государством, остановившим конфликт, но и страной – гарантом того, что статус Приднестровья в общем государстве с Молдовой, если оно когда-нибудь будет создано, не будет чисто декоративным.

Оценки внешней политики России всё в большей мере формируются под влиянием политической конъюнктуры. Как в отечественном, так и в западном экспертном и журналистском сообществе возникает определенный набор штампов, с помощью которых создается возможность классифицировать внешнеполитические явления в рамках того или иного постулата.

Первым штампом является идея о том, что Россия в своей внешней политике отстаивает свои национальные интересы, которые сталкиваются с некими объективными интересами Запада, стремящегося свести влияние России до ее собственных границ. Альтернатива этой позиции выглядит не менее односторонней: Россия как страна недемократическая и борющаяся за возрождение своего имперского прошлого вряд ли может быть отнесена к категории современных европейских государств.

Эти штампы, несмотря на их кажущуюся противоположность, являются сторонами одной и той же медали, они питают друг друга, давая возможность политикам и экспертам рассуждать о призрачных по сути угрозах. Это поддержание атмосферы малой «холодной войны» обеспечивает функционирование дискурса о Другом, который является якобы опасностью, исходящей от внешнего мира.

В этой статье к российской внешней политике будет применена другая объяснительная модель – модель лабиринта. Метафора лабиринта, активно использовавшаяся в творчестве Х.Л. Борхеса и подхваченная постмодернистской философией и литературой, противопоставляется представлению о линейности развития реальности. Так, ризома Ж. Делёза и Ф. Гваттари, как один из видов лабиринта, ориентирует на то, что реальность или история полна сплетений и переплетений, не имеет единого центра, предполагает массу индивидуальных агентов.

В свете теории лабиринта мы можем представить российскую внешнюю политику как пространство бесконечного выбора политических решений, отсутствия или наличия постановки проблем в том или ином ракурсе, сплетения случайностей внутреннего и внешнего порядка, постоянной реинтерпретации, казалось бы, ранее установленных истин.

Мы можем сквозь призму лабиринта взглянуть на поведение России в процессе приднестровского урегулирования. В этой статье отсутствует претензия на системное изложение российской политики, это скорее проба пера на ниве методологии, подкрепленная определенным эмпирическим материалом.

Итак, с самого момента возникновения приднестровской конфликтной ситуации Россия оказалась вброшенной в этот лабиринт по одной простой причине: в регионе дислоцировались части бывшей 14 советской армии, вывод которой требовало определенного времени. В отношениях между Приднестровьем и Молдовой нарастала военно-политическая напряженность, которая увеличивалась по мере распространения вооружений с военных складов 14 армии либо по мере передачи их Молдове в рамках официальных договоренностей. Армия оказалась в эпицентре противостояния, когда под вопросом оказалась, среди прочего, безопасность военнослужащих и их семей. Для стабилизации в Тирасполь направляется генерал А. Лебедь, который наводит порядок в частях и в итоге даёт распоряжение открыть артиллерийский огонь по позициям наступавшей молдавской армии и полиции (свидетельства российских офицеров - военного коменданта Тирасполя Бергмана и полковника Чернобривого). С международно-правовой точки зрения это означало операцию по принуждению к миру без получения мандата международных организаций, которые в урегулировании конфликта оказались недееспособными (ОБСЕ, СНГ). Действия генерала Лебедя вряд ли выходили за рамки политической линии российского руководства, хотя они и сопровождались с его стороны серьезными критическими замечаниями в адрес Москвы.

После подписания соглашения Снегура-Ельцина и создания трехсторонних миротворческих сил российское руководство ставило две взаимосвязанные задачи: во-первых, вывести части бывшей 14 армии с территории независимого государства Молдова, которые de facto находились и находятся вне правового поля, и, во-вторых, наращивание дипломатической активности с целью достижения политического урегулирования.

По обоим направлениям российским руководством прилагались серьезные усилия. Так, в 1994 г. с Молдовой было подписано соглашение о выводе войск, которое однако не было ратифицировано Государственной Думой, несмотря на заверения представителя Министерства обороны в ходе парламентского обсуждения о включении в график вывода увязки процесса вывода с прогрессом в политическом урегулировании. Критики российской политики часто забывают, что в 90-е гг. в России существовала серьезная политическая оппозиция Б. Ельцину в лице коммунистических и национал-патриотических сил, группировавшихся в Думе. Они использовали фактор Приднестровья в своей пропаганде приверженности российским «стратегическим интересам» и отказывались санкционировать вывод оттуда войск и вооружений. Несмотря на это, Россия начала к 1997 г. выводить тяжелое вооружение из ПМР. «Приднестровское лобби» существовало в Думе вплоть до 2000 г.

В плане дипломатии посредническая роль России особенно возросла в бытность Е.М. Примакова министром иностранных дел России. В 1997 г. был подписан Меморандум о нормализации отношений между Молдовой и Приднестровьем, который до сих пор составляет основу переговорного процесса. При посредничестве России стороны вышли на разработку конкретных договоренностей в развитие этого документа. Москва столкнулась здесь с еще одной трудностью, которая серьезно подорвала шансы достигнуть мира, когда одна из сторон – Молдова в лице президента П. Лучинского – пошла на максимальные уступки Приднестровью, в том числе в области регулирования внешней торговли.

Проблема была в позиции приднестровского режима, который к тому времени смог окончательно институционализироваться и стать самостоятельным игроком в приднестровской игре. Признаками автономности Приднестровья были, например, информационное противостояние, которое началось между А. Лебедем и приднестровским руководством, признания В. Путина на пресс-конференции по итогам саммита ЕС-Россия в 2002 г. по поводу того, что Тирасполь – тяжелый партнер по переговорам. Непримиримость позиции Приднестровья выражалась в том, что президент И. Смирнов требовал создания общего государства только из двух признанных независимых государств – ПМР и Молдовы. Тем самым, восприятие Приднестровья как сателлита Москвы – это крайне ограниченное понимание международно-политической ситуации вокруг приднестровского вопроса.

В итоге к 1999 г. прогресс на приднестровском направлении оставался крайне ограниченным. Если рассуждать об «эффективности» российского миротворчества, то стоит отметить, что за историю миротворчества случаи полноценного урегулирования были скорее исключением, нежели правилом.

С 1999 г. приднестровский вопрос оказался включенным в контекст проблематики расширения НАТО и адаптации ДОВСЕ. Стремясь минимизировать негативные последствия расширения НАТО на восток путем введения национальных ограничений по обычным вооружениям, Б. Ельцин пошел на уступки Западу в переговорах по адаптации ДОВСЕ. Россия подписала Стамбульскую декларацию по итогам саммита ОБСЕ, обязавшись вывести свои войска и вооружения с территории Молдовы и Грузии. В случае с Молдовой эти обязательства должны были быть выполнены в срок до конца 2002 г. В связи с началом вывода российских войск в Приднестровье разгорелась масштабная информационная война против российского командующего генерала Евневича с блокированием «приднестровской общественностью» транспортных путей.

Вывод российских войск означал для Москвы уменьшение возможностей повлиять на конечную конфигурацию политического урегулирования. Именно в связи с настойчивыми требованиями Запада о выполнении т.н. Стамбульских обязательств в качестве условия ратификации ДОВСЕ у российского руководства возникли опасения по поводу своих будущих позиций на постсоветском пространстве. Президент В. Путин возводит в ранг официальной политики усилия по сохранению эксклюзивной роли РФ в формировании международных отношений на постсоветском пространстве, что прослеживается в ряде концептуальных документов, в том числе Стратегии взаимоотношений с Европейским Союзом на среднесрочную перспективу. Поэтому для него настойчивость Запада кажется подозрительной. По его распоряжению создаётся Госкомиссия по урегулированию приднестровского конфликта, целью которой, как видно из официальных сообщений, становится скорейшее достижение политического урегулирования до окончания сроков вывода российских войск и вооружений (2002 г.) с переводом миротворческой миссии под мандат ОБСЕ при сохранении военного доминирования России в миссии.

Эта комиссия выработала комплексный план урегулирования, но потерпела такую же неудачу, как признавали ее представители, в связи с сопротивлением как Кишинева, так и Тирасполя. С приходом же к власти в Молдове В. Воронина Россия, оценивая его скорее как пророссийского политика, активизирует с Кишиневым двусторонние консультации без участия Приднестровья, поддерживает молдавские власти по восстановлению ими фактической таможенной юрисдикции над Приднестровьем, которое вошло в историю как первая «экономическая блокада».

Однако в этой связи стоит вспомнить не только заявления о возможной переориентации с России на Запад, звучавшие в Тирасполе, но и особенно дружественную позицию Украины в отношении ПМР по вопросу таможенного режима пересечения украинско-молдавской границы. В итоге политическое урегулирование не было достигнуто, и Россия так и не завершала вывод войск и вооружений бывшей 14 армии, не дождавшись символического шага со стороны контрагентов по ДОВСЕ по ратификации этого договора хотя бы несколькими государствами-участниками.

Второе «наступление», как это было воспринято в Москве, на позиции России в Молдове Запад предпринимает, когда летом 2003 г. предлагает передать миротворчество от России к Европейскому Союзу. Голландское председательство ОБСЕ предложило эту инициативу в свете окончания сроков вывода бывшей 14 армии, которые были скорректированы на конец 2003 г. С тех пор внешнеполитическая линия России в приднестровском вопросе подвергается секьюритизации, т.е. он начинает восприниматься как военно-политический приоритет с передачей его в ведение Совета безопасности РФ. Россия инициирует Меморандум Козака, предполагавший эксклюзивное миротворчество России сроком на 15 лет, а на изменение позиций властей Украины по таможенному режиму с Молдовой на приднестровском участке границы – реагирует серией мер по давлению на Кишинев и поддержке ПМР (которая однако приобрела серьезные очертания только в 2007 г.). Политика России в приднестровском урегулировании попала под влияние общего антизападного дискурса, постепенно утверждающегося в России со времени второго президентства В. Путина.

В данный момент Россия пытается в одиночку достигнуть переговорного компромисса, но завалы, которые образовались на пути окончательного урегулирования, вряд ли преодолимы даже при серьезном давлении на Тирасполь. Подписание двусторонних коммюнике при посредничестве Москвы является скорее протокольным, нежели политическим актом.

Таким образом, мы можем сделать вывод о том, что рассматривать позицию России в приднестровском вопросе как некую негативную константу и экстраполировать её на всю историю приднестровского урегулирования начиная с 1992 г. не совсем правомерно. К сожалению, это крайне распространено среди многих зарубежных исследователей. Данная статья является скорее напоминанием, что не все так просто и не должно быть просто в оценке таких комплексных проблем как приднестровский вопрос. Признавая наличие существенных негативных последствий российского фактора, мы не должны переоценивать его значение в целом, особенно на фоне внутренней динамики конфликта. Стоит отметить, что Россия является не просто государством, остановившим конфликт, но и страной – гарантом того, что статус Приднестровья в общем государстве с Молдовой, если оно когда-нибудь будет создано, не будет чисто декоративным.

Обсудить