Воспоминания председателя Ассоциации евреев Молдовы – бывших узников фашистских гетто и концлагерей Ройфа Шапса Абрамовича

Величайшим и светлейшим мигом в нашей жизни, не имеющим себе равных, стал день освобождения гетто славной Красной Армией...


Первые гонения

22 июня 1941 г. ранним утром нас разбудил громкий взрыв разорвавшегося недалеко от нашего дома, во дворе соседей, снаряда. Это примерно в полутора-двух километрах от румынской границы. Так для нас началась самая страшная война, ставшая причиной массового уничтожения евреев. В сельский совет нашего села Старые Дуруиторы через некоторое время подъехал офицер-пограничник и объявил собравшимся людям, что «враг не будет пропущен через Прут и воевать на нашей территории не будем. Со дня на день ждём подкреплений».

Стрельба из пушек продолжалась и на семейном совете было принято решение уехать подальше от границы. Таким образом, несколько семей родственников, на собственных подводах добрались до с. Бричева и остановились у знакомых на его окраине. Однако вскоре появились наступавшие румынские войска и в Бричеве был создан жандармский пост. Немедленно последовало массовое ограбление евреев жандармами, солдатами проходящей мимо армии, а также населением из окрестных сёл. Нас лишили транспорта и начались массовые расстрелы евреев, поэтому ночью все члены нашей семьи направились по дороге домой.

Рано утром, при приближении к с. Варатик Рышканского р-на, нам повстречался местный житель и сообщил, что жандармы расстреляли всех местных евреев и нам необходимо обойти село полями. Сам же он вернулся и предал нас, в чём мы убедились, когда догнавшие каратели привели нас в жандармерию и мы увидели и его там. Нас, всего 26 человек, включая детей, заперли в сарае. Мы услышали приказ начальника поста, отданного жандармам, в темпе позавтракать и вывести жидов в овраг на расстрел. После этого, с окаменевшими сердцами, мы стали прощаться друг с другом.

Наше спасение в тот день пришло с небес. Во дворе появился местный православ¬ный священник Георге Беня с матушкой Любой и сквозь дверные щели мы слышали его долгие громкие пререкания с жандармским начальством. Вдруг священник развязал проволоку с дверей и велел нам выходить на свободу. Матушка Люба принесла нам калачей и вдвоём они проводили нас за окраину села. Эти люди долго стояли и смотрели нам в след, пока мы не исчезли из виду – до нашего села было не более 4-х километров.

В нашем доме разместилась жандармерия. Нам на счастье её начальником был назначен Чутаку, который не позволил убить ни одного еврея. А всего в селе проживало более 50-ти еврейских семей. Не было никаких оскорблений или издевательств. Но вскоре всех нас отправили в гетто, образованное в трёх километрах от Рышкан, на территории имения помещика Бирмана. Здесь были собраны спасшиеся после массовых расстрелов около 3000 человек.

В течение трёх месяцев пребывания в этом месте от голода и болезней погибло большая часть заключённых, в особенности дети. Но нашей семье вновь улыбнулось великое счастье – еженедельно к нам приезжал Чутак и привозил продукты питания. Это был один из немногих чиновников его ранга, который рискуя собой, проявил великодушие к евреям и не выполнил приказа Антонеску о их тотальном уничтожении.

Вскоре нас перегнали в Маркулешты, где уже находились многие наши собратья из других мест. Это гетто, поглотившее множество еврейских жизней, было обнесено двойным ограждением из колючей проволоки. Его начальник был ужасным извергом и убийцей. Не меньшими зверьми были и его подручные жандармы. За то, что не все заключённые сдали потребованные золотые предметы, шестерых молодых людей живьём закопали в выкопанные ими же ямы.

Через три недели, в конце октября, пешим ходом, в сопровождении многочислен¬ного конвоя нас отправили в Транснистрию. Было уже довольно холодно и шёл непрек¬ращающийся осенний дождь. Тех, кто не мог идти, в дороге расстреливали. Недалеко от Сорок в Косэуцком лесу была сделана первая остановка. На поляне были обнаружены огромные ямы, одна из которых ещё не была засыпана как незаполненная. Незадолго до нашего прибытия на этом месте проводились массовые расстрелы. Каратели решили заполнить яму за счёт нашего конвоя. Туда был загнан и я. Так как мы стояли на этих трупах в большом количестве, пулемётная очередь сразила не всех. Повезло таким обра¬зом и мне – я весь был залит чужой кровью, упал и палачи посчитали меня погибшим.

В настоящее время считается, что здесь было убито 6 тысяч человек. Думаю, что эта цифра существенно занижена. Вспоминая увиденные собственными глазами зверства, вновь содрогаюсь. Так, жандармы подвязали грудного ребёнка к ветке дерева и с расстояния прицельно стреляли в него. Рыдавшую мать также застрелили. Одной бере¬менной женщине на моих глазах прострелили живот, а затем выстрелили ей в голову. Её ребёнок был убит не успев родиться и не получив ещё имени.

Припоминаю, что Днестр мы перешли по понтонному мосту ниже по течению от Ям¬поля. На холме расположилась походная кухня и мы, сквозь строй избивавших нас кнута¬ми жандармов, подходили за кипятком. Для нас начинались ещё более жуткие события.

Дорога к смерти

Собственно говоря, все три года фашистской оккупации мы, евреи, были в дороге и рядом со смертью. Но почему-то именно дорога от Косэуц и до Буга получила такое название. Колона была многочисленной и идя под страшным осенним дождём, многие теряли силы, падали в грязь и тут же жандармы их расстреливали. Вдоль дороги, с двух сторон, на определённом расстоянии друг от друга были заранее вырыты ямы, в которые сбрасывали собранные трупы. Мы видели в них тела расстрелянных людей из прошедшей перед нами колоны. Упала и моя мать, Рива Павловна, у которой давно порвалась обувь и она шла босой по холодной грязи. Но мы, три сына – я, Зельман и Давид – подхватили её и, за плату из оставшихся 500 румынских лей, посадили на идущую рядом подводу.

Помню случай, когда один из вышедших из окрестных сёл на встречу колоне мужчина что-то дал жандарму, чтобы тот разрешил ему ограбить хорошо одетого еврея. Жандарм выстрелил этому несчастному в голову и мародёр его забрал. Я слышал, что подобные случаи ещё были. Во всяком случае, в ямы сбрасывали уже раздетых. Для сбора трупов были мобилизованы молодые люди из прилегавших к дороге сёл.

Трудно сказать сколько тысяч людей, в первую очередь стариков, женщин и детей, румынские фашисты лишили на этой дороге жизни. Она, как и многие другие, была тем решетом, сквозь которое прошло меньшинство – лишь самые выносливые. Тысячи раз евреи подымали голову и громко взывали к небу: где Бог, в которого мы так верили?!.

Будет грешно, если я не скажу о том, что большинство как молдавского, так и украинского населения, выходящего к дорогам, по которым нас гоняли, сочувствовало нам, бросало в колону хлеб и другие продукты. Известны многие случаи спасения детей из колон. Некоторые прятали и взрослых. К великому сожалению, имена большинства этих людей неизвестны, ибо такое великое добро делалось в тайне, т.к. в противном случае спасателей карали смертью.

Жизнь в гетто

Во время передвижения к назначенному гетто производились остановки на ночь на колхозных фермах. Сопровождающие нас жандармы были на лошадях и в порядке разв¬лечения часто доставали нас длинными кнутами. Прошли мы до конечной остановки более 300 км и в Ободовском гетто оказались в ноябре месяце. Оно также оказалось огороженным двойным рядом колючей проволоки. Поскольку в самом гетто свободные помещения отсутствовали, нас загнали в две бывшие большие фермы: одну рядом с сахарным заводом, другую прилегавшую к селу Новая Ободовка. Именно сюда попала и наша семья и многие родственники. Здесь же находилась и моя будущая жена Зельда Давидовна, похоронившая в гетто свою мать Нэхуму Павловну.

На этой ферме, без окон и дверей мы прожили до весны. Спасли нас скирды с соломой, которой были закрыты все оконные проёмы и которую использовали в качестве глубокой подстилки. А зима 1941-1942 годов была очень суровой. Много людей погибло от холода и болезней, в особенности свирепствовал тиф.

Неожиданно сошедший с ума Вольф Халфен из Бельц стал бегать по коровнику и кричать: «Евреи, мы свободны, во дворе появились американцы, если не верите, выходите на улицу!» Жаждущие освобождения люди, выбегали во двор, но радость была напрасной. Убитые горем, измученные до предела и голодные узники не смогли сразу понять, что случилось с Халфеном. Таких случаев помешательства было много.

Из-за установившегося в декабре 30-ти градусного мороза было невозмозможно копать ямы для захоронения погибших и их складывали и покрывали снегом. Я сам видел, как собаки рылись в снегу и рвали трупы. Такие явления имели место и в Бессарабии в оврагах и других местах, после произведённых на окраинах сёл и опушках лесов массовых расстрелов евреев. Эти трагичные воспоминания по настоящее время продолжают жить в моей памяти. Уже после войны, размышляя над кошмарными последствиями Холокоста, мы определили, что приказы маршала Иона Антонеску, этого самого верного соратника Гитлера, о тотальном уничтожении евреев беспрекословно исполняли абсолютное боль¬шинство жандармов, часть офицеров и солдат действующей армии и собаки.

С нами на этой бывшей ферме было много черновицких евреев и из других мест Северной Буковины. Их разместили в бывших свинарниках. Мало кому из них удалось выжить, а большинство повымирало от холода, голода и болезней. Мы также оставили на этой Богом проклятой ферме десятки своих близких и родных. С каждым днём увеличи¬валось число сирот и родителей утративших своих детей. Знаю, что на огромной террито¬рии этой фермы, как и в других местах Буго-Днестровского междуречья, покоятся в земле останки сотен тысяч евреев ни в чём не повинных ни перед Богом, ни перед людьми. Со временем ни у кого из нас не осталось ни сил, ни слёз для оплакивания погибших.

Воды на этой ферме не было и мы утоляли жажду снегом. Когда темнело, жандармы боялись выходить на улицу, поэтому вечерами многие узники выходили на окраину села и приносили в гетто продукты питания, которыми нас одаривали украинцы. Бывало, некоторые обменивали вещи на продукты.

Суровая зима унесла много жизней и в Ободовском гетто, поэтому на освободившиеся места перевели нас, выживших с фермы. В одну комнату вместе с нашей семьёй из пяти человек поместили ещё 11 заключённых. Когда мы все ложились, между нами не оставалось пространства, а между ногами и стеной оставалась узкая тропинка. У Шико, двоюродного брата моей будущей жены, мать которого погибла ещё на ферме, отморозились ноги и с них отваливались куски мяса. В ужасных муках, при высокой температуре, он умер не переставая петь. Возле него непрерывно рыдала его пятилетняя сестричка Рая. Жутко было и нам, свидетелям и очевидцам этой страшной трагедии.

С наступлением весны, по приказу Антонеску нас как рабов погнали на выполнение различных работ. Взрослые привлекались на ремонт дорог, мостов, а также их очистки от снега зимой. Необходимо отметить, что на оккупированных территориях Советского Союза повсеместно сохранились колхозы и совхозы, поэтому всех нас определили на работу в сельском хозяйстве. Я и мои братья Зельман и Давид и ещё человек пятьдесят были направлены в совхоз «Дубина» в километрах 5-6 от Ободовки. Жили мы там в бывшем коровнике на соломенной подстилке и кормили нас три раза в день болтушкой из кукурузной муки и картофеля. Вместо чая давали кипяток.

До лета мы занимались уходом за сельхозкультурами – кукурузой, подсолнечником, свёклой и др. когда появились плоды, мы пополнили ими свой рацион. С лета и до поздней осени мы работали на сборе урожая под конвоем жандармов и полицаев, издевавшихся над нами и постоянно избивавших нас кнутами. Били они нас и в порядке развлечения, за якобы «нарушения порядка», при этом громко смеясь. Однажды, когда мы трудились на уборке пшеницы рядом с лесом, четверо ребят вошли за опушку и стали собирать и есть дикие яблоки. Двое жандармов и полицай поймали их и «за нарушение порядка» зверски избили этих детей до того, что один из них скончался на месте и был похоронен там же в лесу. Когда началось активное партизанское движение, а в тех местах были леса, нам стало несколько легче жить. В одну из ночей исчез сержант с полицаем и стало известно, что их захватили партизаны – более их никто не видел.

Работали мы на сельхозугодьях два года, а зимой с братом Давидом трудились в мыловаренном цеху. Там нам удавалось доставать понемногу мыла, соскрёбывая его с котлов. За всё время фашистской оккупации до этого мы мыла не видели, поэтому оно представляло огромную гигиеническую ценность. Хотя окончательно от вшей мы избавились лишь после освобождения. В 1942 же году бунтовал тиф, от которого вымерло ещё половина из оставшихся после зимы в живых узников.

В 1943 г. старший брат Зельман уже не работал с нами в совхозе, т.к. вместе с другими евреями был отправлен в Трихаты на строительство дороги и моста через Буг. Там он проработал более полугода и скорее всего погиб бы, но на счастье среди охраны встретил парня из соседнего села (не помню, Медвецкий или Баранецкий). Он его фактически и спас. Всё время помогал едой, а к моменту окончания работ принёс две телогрейки и хлеба для брата и другого односельчанина, Янку Винкельштейна, и сообщил, что нужно срочно бежать ибо в ближайшие дни фашисты всех расстреляют. Затем объяснил как ночами идти в направлении Ободовки, т.к. ночью фашисты прятались от партизан. Через несколько суток они появились и нашей радости не было предела. Потом стало известно, что большинство работавших на этом объекте было расстреляно и спастись бегством удалось лишь немногим.

Войти на территорию гетто было очень сложно, т.к. оно серьёзно охранялось. А согласно существовавшему порядку пойманные за его пределами подлежали расстрелу. Но ночью было несколько проще пройти под забором. Многие уходили в лес к партизанам. Меня часто спрашивают, как случилось, что наша семья уцелела и в полном составе вернулась домой. На это нет ответа. Произошло чудо! Однако, большая заслуга в этом нашего отца Абрама Хаймовича, который, проявляя находчивость и огромную смелость, находил лазейки для регулярных выходов ночами из гетто и поиска продуктов питания в окрестных сёлах. Когда я весной 1942 г. заболел воспалением лёгких, мой младший брат Давид, поступая как отец, выносил в село найденные на чердаке различные металлические изделия и проносил мне молочные продукты.

Однажды зимой 1943 г. колона власовцев на санях въехала в гетто и остановилась на площади в его центре. Некоторые из них ворвались к нам, выловили нескольких детей, положили на сиденье, сели на них и увезли в неизвестном направлении. Больше никогда мы этих малюток не видели. Трудно описать все наши страдания. Можно, тем не менее, достоверно заявить, что огромное разнообразие средств и методов истребления евреев выходит за пределы представлений нормального человека. Это – массовые расстрелы в течение трёх лет, казни через повешение, убиение штыками и прикладами, сожжение и закапывание живьём, массовые изнасилования, в том числе и групповые, невзирая на возраст жертвы и т.д. Главным знаком провоцирующим убийц была жёлтая шестиконечная звезда Давида, которую нас заставили носить на груди и на спине.

Освобождение

Величайшим и светлейшим мигом в нашей жизни, не имеющим себе равных, стал день освобождения гетто славной Красной Армией. Это случилось столь стремительно, что бегущие фашисты просто не успели с нами расправиться. На площади, о которой я уже упоминал, остановились на отдых многие советские солдаты, уставшие от длинных военных дорог. Оставшиеся в живых заключённые от мала до велика смешались с освободителями, обнимали и целовали им ноги. Бойцы вынимали из мешков свои пайки и делились с нами.

Вскоре после этого, не дожидаясь полного освобождения Молдовы, мы двинулись в родные края и вновь прошли тот же путь, но на этот раз нам было легко и радостно, т.к. мы были свободны и шли в родное село Дуруиторы. А ведь могло быть намного хуже, ведь все годы оккупации мы были смертниками. Дойдя до полей нашего села, мы остано¬вились у одного участка, принадлежавшего нашей семье, плакали и целовали землю. Всту¬пив на улицы родной деревни, мы были радостно встречены односельчанами и видели на их лицах искреннюю радость. Это случилось в воскресный день православной пасхи 1944 г.

В отчем доме, в котором всё годы оккупации размещалась румынская жандармерия, мы нашли лишь голые стены. На коленях мы целовали полы и стены и многие дни после этого момента двери нашего дома не закрывались. Бесконечно приходили люди целыми семьями, несли продукты, посуду, постельные принадлежности и многое другое. Помогли вспахать землю и безвозмездно предоставили семенной материал. Трудно рассказать о всём том человеческом добре, которое пришло нам на помощь в нашем селе.

Однако, не вернулись девять из десяти членов еврейской общины нашего села. Погибли почти все дети. В этой связи, я завершаю свой рассказ словами великого еврейского поэта Бялика: «Сам дьявол не в состоянии придумать казни за убийство хоть одного ребёнка, но оставшиеся в живых и ещё не рождённые поколения заслуживают, во всяком случае, чтобы мир узнал о всех гнусных деталях, что учинили над евреями Евро¬пы и кто это сделал». Поэтому мы, прошедшие по этой трагичной чёрной дороге и побывавшие в аду, обязаны обо всём рассказать ныне живущим и будущим поколениям людей.

Обсудить