Виктор Сундеев пишет Борису Мариану

От начала и до конца повести, уважаемый господин Мариан, старик только и делает, что кашляет. Кхе-кхе-хе!
Может, он кашляет «на корявом русском»? И каждое «кхе-кхе-хе» – афоризм? Этого я не знаю. Но вы «навсегда запомнили» что-то совсем не то. Впрочем, связавшись с Каюровым, так всегда и бывает.


КХЕ – КХЕ – ХЕ! КХЕ – КХЕ – ХЕ! КХЕ – КХЕ – ХЕ!

Уважаемый Борис Мариан!

Признаюсь, до вашего предисловия к недавно вышедшей книге Георгия Каюрова «Памятью хранимы», мне не приходилось сталкиваться с таким «академическим» подходом к автору и его произведениям! Вам понадобилось целых шесть лет, чтобы разглядеть в молодом писателе (хотя к 44-летнему Каюрову больше подходит слово «молодящийся» ) не просто «крупного писателя», но и продолжателя традиций Тургенева и Бунина в русской прозе!

Ведь первая книга Каюрова «Ка – Пли» появилась в 2003 году, и я проявил непростительное малодушие, написав предисловие к ней. Между прочим, я сколько мог отбивался, ссылаясь на то, что я не член СП (я в костылях в виде членства в каком бы то ни было творческом Союзе никогда не нуждался и не нуждаюсь). И вообще тогда я больше занимался кинодокументалистикой, хотя и выпустил три сборника стихов. Но Каюров горячо убеждал меня в том, что в местном Союзе писателей «сидят одни графоманы». Теперь, задним числом, я понимаю, что дебютант наверняка обращался к маститым писателям за предисловием, но ему под разными предлогами было отказано в этом. И ему нужен был просто известный в республике творческий человек.

И, действительно, «Ка – Пли» – наспех составленная из трех разнородных «кусков» и откровенно слабая в художественном отношении книга. Треть объема занимают рассказы о «современности», еще одну треть – явно переделанная из пьесы в повесть и потому смертельно скучная и затянутая «Полынь – трава сорная», действие которой происходит в 19 веке. И последняя треть – это миниатюры «из киевской жизни», которые автор впоследствии, насколько мне известно, не публиковал. Из-за их литературной несостоятельности.

В 2004 году (хотя Каюров уверяет, что в 2007-м) в «Универсул» вышел его 44-страничный «Азиатский зигзаг» (ISBN 9975-944-70-1). Причем в обеих книгах не был указан тираж, обязательный по закону.
Какова же была реакция на появление «в обессилевшей русской литературе Молдовы» «крупного писателя» Каюрова? Одна доброжелательно-пожелательная рецензия в «Независимой Молдове» на книгу «Ка – Пли». И все. И ни звука больше.

Если это называется, господин Мариан, «вдохнуть жизненную энергию» или «сдвинуть с мертвой точки» литературу, как вы уверенно пишете, то что тогда считать «полным провалом»?! Появление вашего «тургеневца» никто просто не заметил, а тем, кто его все-таки читал, не могло и в голову прийти, что они читают нечто, хоть как-то связанное с русской классикой.

Еще хочу отметить, что своим предисловием вы внесли дополнительную интригу в вопрос, сколько книг издал Каюров. Сам автор в одном месте публично утверждает, что их шесть, в другом – что четыре. Вы пишете, что пять. Возможно, вы единственный – по крайней мере, в Молдове – человек, который своими глазами видел книги «Жаба» и «Блуждающая боль»! А, может, и исторический роман «Перекресток»? Ими Каюров обещал порадовать читателей еще в 2003 году, в анонсе на последней странице своей дебютной книги. Вы видели эти издания, господин Мариан, или записали со слов автора?! Я, например, убежден, что «Памятью хранимы» – это третья книга Каюрова. И не следует «ученику классиков» заниматься приписками. Тургенев с Буниным этого бы точно не одобрили. Щепетильные были господа!

Если говорить о прозаических опытах Каюрова в целом, то он и тематически неактуален, и творчески дистрофичен. Возьмем самые объемные его вещи. О повести «Полынь – трава сорная» я уже упоминал. Уточню тему: купец-перекупщик скупает по дешевке у крестьян зерно, обрекая их на голодную смерть. Видимо, современные перекупщики – ангелы. Или о них писать опасно? Повесть «По ту сторону». Действие происходит в духовной семинарии, которую автор, не жалея красок, рисует как самое страшное для молодого человека место. Что, по сравнению с ней, криминал, притоны и наркотики?

Вообще, свирепость по отношению к священникам и религии проходит через многие тексты Каюрова. Такого воинствующего атеиста еще поискать надо! Прям неразгибаемый марксист-ленинец! По части атеизма Воронин и Зюганов в подметки ему не годятся!

Повесть «Азиатский зигзаг» отнесена в советское время. Конечно, сегодняшнюю Азию трогать – тут кишка у автора тонка. Но поскольку только об этой повести, видимо, как о творческой вершине, пишет Мариан, остановлюсь на ней подробней и я. Слово автору предисловия: «Читая его повесть «Азиатский зигзаг», я навсегда запомнил облик старика-узбека Нияза, современного рабовладельца, – запомнил его по «лицу, похожему на высушенный урюк, но с неожиданно озорными глазами» да еще по немногословию, замечательно оттененному автором несколькими фразами, произнесенными Ниязи на корявом русском языке, но каждая из которых – афоризм».

Интересно… Но позвольте внести некоторые уточнения. У вас в одном месте старик назван Нияз, в другом Ниязи. Он не «современный работорговец», а советский работодатель. Описания его лица, «похожего на высушенный урюк», в повести нет вообще! Каюров описывает старика «текучей, легкой» «тургеневской» фразой: «Он походил на отреставрированную корягу. Морщинистое лицо стянулось дулькой к переносице двумя клубками, разделенными прищуром пополам».
Дальше. Никаких фраз, «произнесенных Ниязи на корявом русском, каждая из которых – афоризм», в повести тоже нет! Цитата из «бунинианца»:
«Старик не ответил, а только опять прокашлялся.
– Кхе-кхе-хе.

Прокашлялся вот так просто, в пространство. Совсем по-детски открыл рот и выкашлялся, обрызгав мокротой всё вокруг».
От начала и до конца повести, уважаемый господин Мариан, старик только и делает, что кашляет. Кхе-кхе-хе!
Может, он кашляет «на корявом русском»? И каждое «кхе-кхе-хе» – афоризм? Этого я не знаю. Но вы «навсегда запомнили» что-то совсем не то. Впрочем, связавшись с Каюровым, так всегда и бывает.
– Кхе-кхе-хе!

Но оставим на время нашего незадачливого «мэтра» и вернемся к повести «Азиатский зигзаг». Каюров выставляет ее как образец достоверности и чуть ли не документальной прозы. Возможно, он и бывал в Средней Азии, но предложенная им история высосана из большого пальца левой ноги. И я докажу это, руководствуясь обыкновенным здравым смыслом.

Главный герой повести Константин – похотливый идиот, страдающий к тому же манией величия. Он планирует в одиночку совершить переход через Кара-Кумы. Зачем? «Я совершаю восхождение через шеститысячник и весь год чувствую себя выше всех ровно на шесть тысяч метров». Неплохо, правда? Совершил переход – и поплевывай на людей сверху вниз. Клиника!

Кто такой Константин, чем он занимается, остается читателю неизвестным. Он худ, бородат, поневоле трудолюбив и по-свински неблагодарен. До того, как попасть в узбекский Оазис, он в битком набитом людьми вагоне поезда ночью совокупляется с интеллигентной девушкой Леной, которая отдается ему только потому, что он предложил ей место рядом с собой. Это, заметьте, в советское время. Студентка, не боясь венерических заболеваний, отдается совершенно незнакомому человеку! Тут и Тургенев, и Бунин просто отдыхают со своим жалким реализмом!

Но это характерная черта любого графомана: отсутствие психологической мотивировки у героев. Автор захотел – и герои спарились, как безмозглые кролики.
А читатель говорит: «Брех-ня!».

Добравшись до кишлака (или Оазиса, как в повести), Константин, опять же по воле автора, ведет себя как откровенный придурок. Что сделал бы нормальный человек, оказавшись с альпинистским снаряжением и при деньгах в подобной ситуации? Он пошел бы в сельсовет или правление колхоза, объяснил бы свое положение, и его определили бы на постой в какую-нибудь семью. Он спокойно пожил бы там день-два, расплатился бы с хозяевами и двинулся дальше.

Но о чем бы тогда писал Каюров? Поэтому его ненормальный герой ночует прямо на улице, не боясь змей, скорпионов и бешеных собак. А проснувшись, сильно изумляется, что его обокрали. С дураками так везде и поступают. Не только, замечу, в Средней Азии.

Тогда Костантин идет на базар, чтоб подрядиться грузчиком и заработать денег на обратную дорогу. И его нанимает вечно кашляющий старик Ниязи перевозить на арбе дыни и арбузы с бахчи на базар.

И тут опять автор бессовестно врет. Судя по тому, сколько жен у старика (допустим, что в отдаленных кишлаках советская власть с многоженством не боролась), и все они ходят в обшитой золотом одежде и носят дорогие украшения, Ниязи богат – и не мог в разгар сезона сидеть без работника-узбека, дожидаясь пришествия европейца Константина. Простой вопрос: кто до нашего придурка эту работу выполнял? И что, у Ниязи не нашлось бы денег на ишака, чтобы работник не тащил тяжеленную арбу?

Так одно авторское вранье ведет к вранью другому. Кроме Константина, Каюров превращает в идиота и почтенного узбека Ниязи. А это уже, знаете, чревато… А ну как горячие узбеки доберутся когда-нибудь до «Зигзага»?! Потому что главное вранье заключается в том, что Ниязи на ночь сажает нашего полоумного героя на цепь! Рядом с местом, где сам постоянно ест и спит. Выходит, европеец две недели по ночам справлял, извините, малую нужду рядом с хозяином? А если бы Костю понос прихватил, Ниязи и это бы нюхал?! Конечно, если он идиот, то по воле автора нюхал, эксплуататор! И страшно кашлял от возмущения! Неужели у богатого старика не нашлось ни одной хозяйственной постройки, куда он на ночь мог бы запирать работника? Дав ему ведро для отправления естественных нужд?

Но Каюров придумал цепь – и его чокнутый герой послушно на ней сидит (про такие мелочи, что все узбеки в кишлаке прекрасно говорят по-русски, а одна из жен Ниязи называет Костю «чужеземец», я уже и не говорю). Но «раб» мстит своему «рабовладельцу». По-свински. Он совокупляется с одной из жен Ниязи, плавает в бассейне с водой для питья. За эти «подвиги» сумасшедший, по воле автора, старик покупает ему новое альпинистское снаряжение и одежду, и выдает европейцу 350 рублей, хотя договор был о 60-ти.

И вот эта белиберда выдается за «серьезную» прозу, за «правду жизни». Да за кого вы держите читателя, господин Каюров и примкнувший к нему Мариан?! Что вы пытаетесь нам «втюхать»?!

Теперь о сочном тургеневско-бунинском языке, которым так восторгается мэтр-орденоносец.

«Зной, звенящий голос тишины, журчание воды – соединились в бесноватую мелодию тоски».

«Константин резко повернулся, крепко сжав древко(?) охотничьего ножа».

«Маленькие кисти рук, не знающие тяжелого труда, но состарившиеся временем, сцепились в хитросплетении…»

«Поток огненных взглядов с вызовом устремился на неожиданного возмутителя».

«И их вагон заскрипел, накренился в сторону и резко качнулся обратно, швырнув все свои внутренности».

«Лена не сводила взгляда, но тревога сменилась трепещущей трогательностью».

«Бездушные ноги уносили его прочь от неожиданно нагрянувших душевных мук и слабостей».

«Константин поочередно пожамкал все карманы и совсем расстроился».

«Константин обернулся остатками упрямства, но старика уже не было видно…»

«Ее длинные, как смоль, волосы были заплетены в две толстые косы».

«В голове поплыли картинки воспоминаний. Они разогнали мысли и, само собою, задумалось легко и ясно! Константин не спал, но сознание его улетело далеко на родину».

«Не услышав ожидаемого смачного сербанья, Ниязи тут же поднял голову…»

«Что-то его взволновало и он огляделся, ища это что-то».

«Одинокий камень показался показался старым и уставшим от долгого лежания. Чего он только не повидал на своем многовечии…»

«Лайла натараторила и убежала, разбрасываясь в разные стороны многочисленными черными косичками».

Теперь давайте вернемся к предисловию Бориса Мариана.

Вот что он призывает сделать Россию со «смачным сербаньем» Георгия Каюрова:

«Границы такой маленькой и малочитающей страны, как Молдова, стали слишком тесными для крупномасштабного дарования Георгия Каюрова, поэтому думается, что Москва поступила бы мудро и патриотично, издав книгу его прозы, чтобы она могла облететь российские города и веси».
Да что с вами, мэтр?! Прям, как в анекдоте: «Дяденька, дай сухарик!» Хочу огорчить вас: у России свое литературное де… добро такого толка девать некуда!

КХЕ-КХЕ-ХЕ!

Виктор Сундеев,кинодраматург, поэт, публицист, г. Санкт - Петербург

Обсудить