Кирдякин Василий Данилович: «Особенно часто и ярко вспоминаются мне первые дни, самые первые часы войны... :

За бои при форсировании Днепра меня наградили орденом "Красной Звезды", а за тяжелые бои в Короватичах вручили орден "Отечественной войны" 1-й степени, и еще я награжден медалью "За освобождение Варшавы".


Я родился 1 мая 1920 года в селе Романовка Кустанайской области. Семья у нас была самая обычная для того времени - родители и нас, пятеро детей: две старшие сестры, я и два младших брата. Мама была домохозяйкой, а отец у нас воевал в Первую Мировую, в Гражданскую партизанил/


В школу я начал ходить еще в Романовке, года через четыре мы переехали в Боровое, а в Челябинске я отучился всего один последний класс, поэтому, честно говоря, даже номер школы сейчас не помню.


И когда после девятого класса к нам приехал какой-то майор из Рязанского артиллерийского училища, подобрать ребят для учебы, то так как я хорошо учился, меня ему и рекомендовали.


В училище я успешно поступил. Хоть мы и проучились в училище всего два года, но я считаю, что нас подготовили очень хорошо. Вначале нас готовили на 76-мм орудия, но потом стали учить на пушки больших калибров: 152-мм и 203-мм гаубицы. И, честно говоря, это мне больше понравилось, потому что в тяжелой артиллерии, гораздо интереснее в том плане, что там значительно больше различных математических расчетов.


Снабжение и питание было просто отличным, этот момент я после моего голодного детства особенно хорошо почувствовал... Если не ошибаюсь, то вначале нам платили по 50, а потом уже и по 70 рублей. И в увольнительные мы регулярно ходили. Причем, у нас в училище даже были организованы занятия по бальным танцам.


Но упор в учебе, конечно, делался на боевую подготовку. А летом мы выезжали в лагеря, и там проводились практические занятия, стрельбы и учения. Причем, там мы себя пробовали в самых разных ипостасях: были и наводчиками, и подносчиками снарядов, и заряжающими, и разведчиками, и вычислителями. И вообще мы считали, что в таких условиях грех было нормально не учиться, поэтому все ребята старались, и я не помню, чтобы у нас кого-то отчислили за неуспеваемость. В училище я сдружился со многими ребятами, но потом нас жизнь разбросала, и сколько из моих сокурсников пережило войну, не знаю. Хотя пару человек я уже после войны встречал на курсах повышения квалификации.


Училище я окончил с очень хорошими оценками и летом 1939 года получил направление в Одессу. Нас и не спрашивали, кто, где хочет служить, но разве кто-то откажется от Одессы? Помню, что, узнав о своем назначении, я так обрадовался, что впервые в жизни увижу море, но так получилось, что моря я тогда так и не увидел.


Потому что когда я приехал в Одессу, то сразу включился в формирование 229-го корпусного тяжелого артиллерийского полка. В его состав входили батареи сразу трех типов тяжелых орудий: 122-мм, 152-мм, и 203-мм гаубицы, и меня назначили командиром огневого взвода в батарею 152-мм гаубиц.


В общем, где-то целый месяц мы там формировались, а в сентябре нас срочно отправили в освободительный поход на Западную Украину. Доехали быстро, но названия станции, где нас выгрузили, я уже не помню. И оттуда мы уже своим ходом двинулись по проселочным дорогам. Но совсем не быстро, потому что тягачами у нас были тракторы ЧТЗ, а у них скорость всего 6-8 км в час. По дороге мы несколько раз разворачивались в боевой порядок, но стрелять пришлось всего раз. Помню, что вроде бы в районе какого-то полигона, нам дали координаты, мы сделали несколько залпов из орудий и опять поехали вперед. Но по кому мы стреляли и насколько успешно я не знаю.


И после того, как все закончилось, наш полк оставили служить в Яворове, это городок у самой границы с Польшей. Вот там мы находились до самого начала войны.

Сейчас много пишут о том, что на Западной Украине местное население было, мягко говоря, не радо Красной Армии, и что даже в увольнительные солдаты ходили с большой опаской.


Это все неправда. Может быть, в каких-то больших городах так и было, но Яворов был очень маленький городок, там все друг друга знали, и, наверное, поэтому у нас ничего подобного не было. Со стороны местного населения я помню только хорошее отношение, и в увольнения мы ходили без всякого страха.


Я это говорю не понаслышке, а по собственному опыту. Ведь вскоре меня назначили командиром батареи и поэтому выделили в городе однокомнатную квартиру. И я хорошо помню, что ходил к себе на квартиру абсолютно без всякой опаски.


О том времени у меня остались только самые хорошие воспоминания, потому что наша армия в то время была на самом высшем уровне. Уровень обеспечения, отношения между людьми, престиж, да во всем...


У меня, например, зарплата была 750 рублей, а у отца всего 160, поэтому я мог отправлять деньги родителям, да и самому хватало на все. И когда я сейчас вспоминаю свою жизнь, то понимаю, что мне денег хватало всего в два периода: когда я был курсантом училища, и во время службы до войны. В Яворове мы жили в хороших казармах, у всех командиров были хромовые сапоги, а у солдат кирзовые. Так что в материальном плане жили очень хорошо.


Было предчувствие надвигающейся войны. Мы ведь стояли у самой границы и, конечно, знали, что прямо напротив нас немцы сосредотачивают очень большие силы.


Так что ощущение, что не сегодня-завтра будет война, у нас было... Мы ведь видели, что наши аэродромы вплотную подвели к самой границе, как над нами постоянно летали немецкие самолеты-разведчики... Хотя с другой стороны, верили и всему тому, что писали в наших газетах, что у нас с Германией пакт о ненападении, и что это все лишь панические слухи...

Но никакого страха перед грядущей войной у нас не было, мы были уверены, что как дадим немцам так они сразу и покатятся... Например, еще до войны у меня как у командира батареи был пакет, который предназначался на случай ее начала. Я все его содержимое хорошо изучил, какие у нас будут задачи, но карты в этом пакете были от границы на запад... А на восток только совсем чуть-чуть, буквально до Львова...


Но я уверен, что это было не потому, что мы хотели напасть первыми, а потому что думали, что, как ударим всей нашей мощью по немцам, так сразу и пойдем наступать на Запад...


22 июня 1941 года мы находились в летних лагерях. И где-то в 4 часа утра объявили боевую тревогу, и нам сказали, что началась война... А мы сами видели, что над нами пролетали немецкие самолеты, но нас они почему-то не бомбили.


Но в этих полевых лагерях у нас боеприпасов не было совсем, поэтому мы свои прицепы погнали на склады в Яворов. И пока они туда съездили и загрузились, в общем, только часов в 9 или 10 утра мы согласно приказу поехали на наши огневые позиции.


Ведь все лето 1940 года мы занимались тем, что оборудовали себе огневые позиции прямо возле самой границы. Вернее с НП можно было видеть границу, а сами огневые позиции находились позади километрах в шести. Причем, мы там все отлично сделали, по всем правилам инженерной науки. Например, для НП вырыли котлован глубиной четыре метра. Сделали и отличные блиндажи в шесть накатов, под землей проложили телефонные кабеля.


В общем, поехали туда, а толком никто ничего не знает... Дорога абсолютно чистая, никаких беженцев еще не было. И тут появились слухи, что обнаружены немецкие танки... А раз так, я сразу отдал приказ батарее развернуться в боевой порядок, но никаких танков не оказалось.


А когда до наших позиций оставалось всего километров десять, то в одном селе, которое располагалось у нас по дороге, поднялась какая-то стрельба... Тогда встал вопрос, что нам делать? Вслепую стрелять по этой деревне, но так ведь можно и своих побить, ничего же точно не известно.


Поэтому, чтобы не рисковать, я отдал приказ обстрелять ближайшие узлы дорог, которые находились за границей. Посчитал так, что раз началась война, то значит, на дорогах должны быть скопления войск противника. И, во всяком случае, своих за границей точно нет. А так как карта у меня была, поэтому быстро сделали расчеты, и произвели стрельбу. А когда моя батарея отстрелялась, смотрю, и другие батареи успокоились, и начали разворачиваться для стрельбы.


И тут к нам обратились какие-то пехотинцы: "С церкви бьет пулемет, и мешает нашему продвижению". А там на отшибе, действительно, стояла какая-то то ли колокольня, то ли часовня, и уже какие-то люди по полю бегали... Я дал приказ развернуть одно орудие, и со второго снаряда мы этот пулемет накрыли... Понемногу стрельба в селе стихла, и мы продвинулись дальше.


А к вечеру командир полка отдал мне приказ выдвинуться на опушку леса. И тут прибегает ко мне какой-то старший политрук и просит: "Помогите, в этом селе штаб нашей дивизии атакуют немцы". Я посмотрел по карте, там было всего километра три-четыре, мы открыли огонь, и насколько я понял весьма удачно.


Но при этом мы расстреляли остаток своих снарядов, поэтому получили приказ командира полка о том, чтобы вернуться обратно. Но когда тронулись, в лесу начался какой-то шум и скандал. Оказывается командир дивизии застрелил одного солдата... И когда он увидел нас, то сразу же накинулся: "Вы тоже бежите с фронта?! Дезертиры!" - "Нет, я получил приказ командира полка вернуться". - "Так вы еще и людей с собой уводите?!"


Но тут мне крупно повезло в том, что рядом оказался тот самый политрук, по чьей просьбе я стрелял по селу. А этот политрук был приметен тем, что у него был орден "Красной Звезды" за финскую компанию. Он этому генералу все подтвердил, и когда я сказал, что у нас закончились все снаряды, то этот комдив мне сказал: "Оставайтесь здесь, снаряды вам сейчас подвезут", хотя командиру особого отдела сказал: "Присмотрите за ними и разберитесь". Но тот даже не стал ни в чем разбираться, потому что с нами и так все было ясно.


И действительно, за боеприпасами отправили машину, но когда она через час вернулась, то оказалось, что привезли снаряды для 152-мм гаубиц. И хотя калибр у нас один и тот же, но вот заряды для снарядов совсем не подходили, и стрелять ими мы просто не могли.


Тогда я отдал батарее приказ двигаться назад, и только на рассвете мы прибыли в свой полк. И оказалось, что командир полка уже был уверен, что мы все погибли, поэтому так обрадовался, что даже шампанским меня угостил.


А в следующие дни мы двигались то вперед, то назад, стреляли по немцам. И только числа 28-го, когда появились слухи, что немцы нас обошли, мы начали отступать... А до этого, где-то весной 41-го, в мою батарею прислали пополнение - шестьдесят человек. Все они были местные, из львовской области, и когда 29 июня мы проходили через Львов, то все эти приписники начали разбегаться, только один из них, даже не знаю почему, остался с нами. Прямо на виду у нас соскакивали с лафетов и убегали... Но желания стрелять по ним у нас не возникало, просто жалко их было, все равно ведь это же свои люди...


И надо сказать, что во Львове по нам стреляли с крыш домов... Но и мы когда разобрались в чем дело, тоже начали стрелять в ответ. Мы уже были начеку, внимательно наблюдали за округой, и как только по нам начинали стрелять, то мы тут же открывали ответный огонь, поэтому и потерь у нас от этих обстрелов не было.


А потом только отходили и отходили... Но уже совсем без боев, потому что немцы где-то стороной нас обошли. Но зато за нас "плотно" взялась немецкая авиация и от бомбежек мы стали терять трактора и пушки.


В это время на дорогах уже появились и беженцы, хотя поначалу люди даже не понимали, какая жестокая может быть война. Ведь вначале беженцы с интересом смотрели на немецкие самолеты: "Ой, смотрите, самолет что-то бросил..." А это не что-то, а самые настоящие бомбы...


И еще мне запомнился такой эпизод, что какое-то время с нашей колонной отступал один летчик. Его самолет разбомбили в первый же день на аэродроме, но он снял с него и забрал с собой пулемет. И когда на нашу колонну начинался налет, то этот летчик из своего пулемета открывал огонь по немецким самолетам огонь, и я сам видел, что из-за этого они отворачивали. Но с нами он пробыл недолго, всего пару дней.


И надо прямо сказать, что мы очень тяжело воспринимали это отступление, хотя и были уверены, что всего лишь кратковременные неудачи. Но мы никак не понимали, где же наши многочисленные механизированные корпуса и танковые дивизии? Было очень досадно, больно, но на самом деле никто толком ничего и не знал, да к тому же мы еще и противника совсем не видели... В общем, во время этого отступления мы потеряли все свои орудия. Ни одно не спасли, все до единого немцы разбомбили. Да и что там их было бомбить, когда эти трактора еле ползли.


В последнее орудие, помню, во время налета бомба попала как раз между трактором и орудием. Так трактор прямо как спичечный коробок сплющился... Зато насколько я помню, среди людей у нас никто не погиб.


И если я не ошибаюсь, то в районе Волчанска нас вывели на переформирование. Получили пополнение, а всех "одногодичников" у меня разобрали, чтобы распределить их командирами, потому что это уже были грамотные в артиллерийском отношении люди. Но зато орудия нам дали уже 107-мм-ые. Мы их опробовали на полигоне, но после 152-мм это, конечно, совсем не та мощь. Наверное, месяца два мы там, простояли, а потом нас опять двинули на фронт, и почти сразу я попал в плен.


Где-то в начале сентября мы развернулись на реке Орелька, кажется, это было где-то в Полтавской области. Приехали, расположились, и даже успели произвести пристрелку. А надо еще сказать, что в это время меня уже назначили начальником штаба дивизиона. И помню, как мы обрадовались, когда узнали, что перед нами стоит "шахтерская" дивизия, один из батальонов которой мы и должны были поддерживать огнем. Ведь мы знали, что шахтеры - это железные, мужественные и по-настоящему преданные и надежные люди, поэтому лично я был абсолютно спокоен.


Мы переночевали, и утром пошли на НП. Нас было шестеро: два разведчика, два радиста, и я с моим помощником по разведке. У нас на пути располагалось поле спелого подсолнечника, а так как мы знали, что до НП еще где-то километр, поэтому шли абсолютно спокойно.


И тут буквально метрах в пяти от нас выскочили трое немцев: "Хенде Хох!" А мы к тому же увидели, что еще где-то пятеро немцев лежат рядом, и все наставили на нас автоматы... Конечно, от такой неожиданности мы буквально опешили. Они к нам сразу подскочили, отобрали у нас оружие. Но мы то с лейтенантом шли налегке, поэтому несколько оторвались от радистов и разведчиков. А те как увидели такое дело, сразу бросились назад. Немцы по ним вроде даже стреляли, но ни в кого не попали.


Вот так получилось, что мы вдвоем попали в плен... Повели они нас к себе. И причем, что самое удивительное, без проблем перешли через нашу линию обороны... Но надо признать, что нас не били, просто приказали поднять руки за голову, и даже особо не обыскивали, но планшетку, конечно, отобрали...


Привели нас в какой-то штаб, но как мы поняли, у них быстро развивалось наступление, и им было явно не до нас. Видимо поэтому нас допросили очень бегло и поверхностно, и только сказали: "Мы ваш полк хорошо знаем", и даже сами назвали нам имена наших командиров...


Немцы увидели карту, которую отобрали у меня, и спрашивают: "А где точно находятся ваши огневые позиции?" Я то, конечно, знал, но сказал им, что мне их только должны сообщить, а пока я и сам не знаю. На этом допрос закончился, и нас двоих сразу посадили в какую-то конюшню. И вот там мы решили зарыть свои документы, но я догадался оставить при себе мое удостоверение личности. Взаперти нас продержали три дня, за все это время ничего не давали поесть, и только в третий день дали кусок хлеба.


А потом нас добавили в большую колонну пленных, которую погнали на станцию, погрузили в эшелон, и вроде бы должны были отправить в Краснодон. Но нас привезли на какие-то большие склады. Склады занимали большую территорию, но и пленных было очень много, по моим прикидкам тысячи три, правда, нас, командиров, держали от солдат отдельно, и отсева евреев и коммунистов при мне не было.


Пару недель нас там продержали, причем, мы даже не работали, а просто сидели взаперти. Нас даже не строили, не проверяли и даже не считали. А все солдаты находились прямо под открытым небом, и что там у них творилось, я не знаю.


А кормили нас как... Какая-то похлебка из мяса убитых лошадей - настоящая тухлятина... Она так воняла, что ее не то что кушать, а и просто при виде нее сразу на рвоту тянуло...


А я уже понимал, что нужно как можно быстрее бежать, даже начал об этом говорить вслух, но один человек дал мне правильный совет: "Ты если хочешь бежать, то потихоньку, а то мало ли кто среди нас тут сидит..." Один летчик попытался бежать, но его поймали, и поставили к стенке с поднятыми руками. И только он пытался руки опустить, как его часовой тут же бил палкой...


А потом нас отправили пешком в лагерь, который находился в Умани. Но некоторые решались бежать. Например, проходили через какое-то село, и кто был в гражданском потихоньку начали разбегаться... Я видел, как один из пленных прямо подскочил к женщинам у колодца, подхватил у них ведро, вроде как он местный... Но мы так сделать не могли, потому что были в форме, и нас могли сразу отличить.


Ближе к вечеру подошли в чистом поле к огромному сараю, насколько я понял, это был полевой стан. И там я сказал тому самому своему помощнику по разведке, с которым мы все время держались вместе: "Давай быстрее займем места возле ворот, а то если этой ночью не сбежим, то все, из Уманского лагеря мы уже точно не вырвемся..."


Уже наступила ночь, дождик усилился, но мы спать не ложились, решили выждать еще какое-то время, и вдруг из ворот в темноту юркнул один пленный. Мы послушали, но ни выстрелов, ни криков, ничего. Думаем, ну, значит, и нам пора...


Решили, что я пойду первым, а потом уже он. Договорились, в каком направлении побежим, и где встретимся. Но когда я туда добежал, то за мной прибежал не мой помощник, а совсем другой старший лейтенант. И вот всю жизнь меня мучает вопрос, куда же делся лейтенант... То ли он в самый последний момент побоялся выйти, то ли что-то еще... Но какое-то время мы его все-таки ждали и только потом пошли вдвоем. Как оказалось, этот старший лейтенант был начальником связи какого-то полка.


Шли всю ночь, а утром нарвались на группу крестьянок, которые в поле собирали свеклу. И когда перебегали дорогу, то одна из них нас заметила, прекратила работу, и стала смотреть в нашу сторону. А мы, конечно, волновались, есть ли там немцы или нет. Присели в кустах, выждали, но немцев вроде не было, и тогда мы решились к ним подойти. - "Немцы есть?" - "Нет". - "Мы красноармейцы, сбежали из плена, пробираемся к своим, но нам нужна гражданская одежда".


И одна женщина согласилась дать нам одежду. Привела нас в свой домик, который стоял у самого железнодорожного разъезда. Кое-как помылись, переоделись, на печке обогрелись. Она дала нам пиджаки, штаны, рубашки, но сапоги остались свои. Кстати, немцы если видели на пленных хорошие сапоги, то тут же их отбирали. А у меня тогда как раз были настолько удачные сапоги, что я их всю жизнь вспоминаю, потому что, сколько я в них не ходил, они никогда не промокали. Поэтому я их всегда заляпывал грязью, чтобы они похуже выглядели. А потом даже веревочкой перевязал, как будто подошва рваная.


Сели поесть, и вначале думали, что столько всего сможем съесть, а съели всего по чуть-чуть и все, не можем больше. И животы уже полные и распирает нас... Побыли у этой женщины сутки и пошли дальше.


Ни часов, ни компаса у нас, конечно, не было, мы знали только общее направление и шли прямо по дорогам днем. Просто немцы наступали где-то в другой стороне и за все время мы их почти и не видели. Правда, и никакого оружия мы там не могли найти, потому что сильных боев там не было. И только в одном селе случайно нарвались на немцев. Рано утром зашли в какое-то село, а там оказались немцы, но они на нас даже не обратили внимания. Мы были в гражданской одежде, совсем молодые, грязные, а у них еще как раз и завтрак был, и они с котелками бегали на кухню.


Что меня всегда удивляло, что те люди, которые и сами бедно жили, всегда, чем могли, делились. А как-то зашли в один богатый дом, так прежде чем покормить хозяин заставил нас что-то молоть на ручных жерновах, гречку что ли. А у нас же и сил-то ведь не было их крутить... Но кое-как накрутили, поели немножко, и он нас спрашивает: "Вы кто такие?" - "Студенты, нас послали копать окопы".


Но было заметно, что он нам не поверил и все так подозрительно на нас смотрел. И нам в чем повезло. Видно он был большой любитель музыки, потому что на стене у него висели и гитара, и балалайка, и мандолина. А я еще в училище учился играть на домре, а это почти одно и то же, что и мандолина. Я начал на ней играть "Светит месяц", а связист, оказывается, неплохо играл на гитаре, и он мне подыграл. И вот только после этого хозяин растаял: "Вот теперь я вижу, что вы студенты".


Что самое обидное, я раньше все помнил, и фамилию этого старшего лейтенанта, и названия сел, через которые мы проходили, ведь сколько подробнейших объяснений в особом отделе я потом написал... Но сейчас уже все забыл.


А в одном из следующих сел к нам присоединились еще трое: один цыган, причем, он был прямо в гимнастерке. И хотя кубиков у него не было, но по следам от них можно было понять, что он младший лейтенант, и с ним еще двое. А этот цыган, оказывается, умел гадать на картах, вернее делал вид, что умеет. Но он так складно и сладко "заливал", что его слава буквально летела впереди нас. Мы только успевали войти в село, а там уже люди знали, что пришел такой цыган-гадальщик, который говорит всю правду и все сбывается...

С ним, конечно, было и интересно, и сытно, потому что в то время все люди хотели знать, что с их близкими, ведь никаких новостей не было, ни писем, ни радио, совсем ничего. Так он людям как говорил: "Всю правду тебе расскажу, но только принеси нам фунт сала...", или молока. "Но только чтобы полную крынку, и смотри, чтобы ни одну каплю по дороге не пролила, а то правды не будет". И хорошо так "заливал", потому что все его благодарили.


Как-то пришли в один дом и потом увидели, что во двор заехал на бричке какой-то мужик. И хозяева только и успели нам сказать, что это бывший кулак, который был репрессирован, а сейчас назначен немцами местным старостой. Тут он входит и говорит: "Давай, цыган, погадай и мне". Но тот замялся: "Да я не гадаю". - "Давай, давай, не стесняйся, говори всю правду".


Тогда цыган раскинул карты и начал говорить: "Вот вижу, что у вас был хороший, богатый дом. Но потом случился какой-то сильный удар и длинная дорога. Вижу казенный дом и большую печаль на вашем сердце..." И так все это складно "заливал", а ведь у него была всего одна подсказка, что тот был раскулаченный.


Тот послушал и говорит: "Все, правда, твоя, цыган. Давай дальше". А тот опять заливает: "Вот сейчас у вас собственный интерес Я вижу, что вами интересуется бубновый король... Но у вас опять будет собственное дело, успех, вы снова будете богатым..." В общем, после таких сладких речей тот растрогался и пообещал прислать бутылку самогона, но цыган начал отнекиваться. И как раз из того села, мы со связистом от греха подальше побыстрее ушли, а они втроем остались.


В общем, наверное, через две или три недели таких приключений мы вышли к своим, и нам повезло еще в чем, что сплошной линии обороны где мы выходили не было. Правда, командир взвода в пехоте, на участке которого мы перешли линию фронта начал на нас орать: "Предатели! Надо вас расстрелять..."


Но потом нас направили в фильтровочный лагерь. Причем, мы туда поехали сами, без всякого конвоя. Приехали, зарегистрировались, и нам помогло то, что из окружения я смог вынести и предъявить свое удостоверение личности. И особенно мне повезло, что меня хорошо знали артиллеристы из штаба округа, ведь я был командиром единственной батареи "одногодичников".


Всего в этом лагере проверку проходило около двухсот человек. Но нас всех расселили по домам и мы ходили туда только когда нас вызывали, поэтому между собой почти и не общались. И никаких страстей, как это сейчас показывают в кино, там не было. На допросах не били и не давили сильно, просто расспрашивали. Правда, нужно сказать, что и немцы меня в плену не били. Только однажды, когда мы садились в вагоны, то немец вдруг как шарахнул мне палкой по ногам...


Думаю, что в этом фильтровочном лагере я пробыл около месяца. Все писал эти объяснения, да еще сколько... При каких обстоятельствах, как, что, с кем...


В фильтровочном лагере у меня была твердая уверенность, что люди во всем разберутся. Конечно, я прекрасно понимал то, что плен - это определенное пятно на моей карьере, которое повлечет ко мне некое негативное отношение, но я не думал, что меня могут за это расстрелять, в это мне как-то совсем не верилось.


Но все-таки нужно учитывать, что это были самые первые месяцы войны, и такой строгости как потом еще не было. Да и фильтровочным лагерем это можно было назвать с большой натяжкой, скорее неким сборным пунктом. Так что какой-то безнадежности или серьезного опасения за свою жизнь у меня, да и у других не было, и мы знали, что вот-вот получим назначение на фронт.


В общем, когда проверка закончилась, видно все сведения насчет меня подтвердились, то мне предложили стать начальником штаба дивизиона бронепоездов. Правда, вначале я хотел вернуться в свой полк, но узнал, что его перебросили куда-то под Новороссийск, и подумал, что это тоже интересная служба. Тем более, что раньше насмотрелся фильмов про Гражданскую войну, поэтому и согласился. И меня направили в Воронеж, где формировался 61-й отдельный дивизион бронепоездов. Вообще-то состав дивизиона состоит из трех бронепоездов, но в нашем было только два.


А что такое бронепоезд знаете? Маленький паровоз "ОВ", как его ласково называли "овечка". Он весь был обтянут броней, и всего четыре вагона, два впереди и два позади, тоже обшитые броней. В каждом из них была 76-мм пушка, но не обычная, а какая-то морская, скорострельная. Плюс еще были ручные пулеметы, и была счетверенная зенитная установка. И впереди еще были платформы со шпалами, рельсами и разными инструментами, на случай срочного ремонта.


А расчет бронепоезда был такой: по двенадцать человек в каждом вагоне, т.е. всего сорок восемь, и еще плюс ремонтная бригада, и управление дивизиона: командир, начштаба, комиссар, зампотех. Так что я там оказался вторым человеком в дивизионе.


Вот в этом дивизионе я провоевал с конца ноября 1941 года по июль 1942 года. Нас перебрасывали на разные участки вдоль Северского Донца, и мы помогали сдерживать наступающие немецкие войска. И я считаю, что в тот период наши бронепоезда воевали достаточно эффективно. Например, как-то на нашем участке хотели прорваться немецкие танки, но они со своими легкими пушками против нас ничего не могли поделать. Нашу броню они просто не брали, зато мы их сразу несколько штук подбили.


А потом нас разбомбили... Если я не ошибаюсь, то это случилось в самый первый день немецкого наступления на Сталинград. Мы стояли на станции Булацеловка и как раз оказались на направлении главного удара, видимо, поэтому они нам уделили особое внимание...


Когда все это началось, я как раз с вычислителем находился в боевой рубке, смотрю, летят где-то восемь "юнкерсов", как мы их называли "крокодилы", построились в круг и заходят в пикирование на нас...


По ним начал стрелять пулемет, но первая же бомба попала прямо в него... И смотрю, а второй пикирует прямо на нас... Думаю, ну все... Но большая бомба упала буквально совсем рядом от вагона, метрах в трех всего... Был сильнейший взрыв, но нам крупно повезло, что котел не взорвался, хотя осколком пробило тендер. А ведь боевая рубка находилась позади машиниста, и мы там постоянно опасались того, что если бомба попадала в котел, то когда он взрывался, заживо обваривало людей, которые находились в рубке, такие случаи бывали...


Но потом я сориентировался, подал команду: "Дымы". Солдаты побросали дымовые шашки, все накрыло дымом, и самолеты улетели.


В общем, наши бронепоезда в тот день разбомбили, хотя у нас из всего экипажа погибло только два человека: пулеметчик и повар. А все остальные успели разбежаться по окопам, которые мы специально выкопали на случай налетов. И потом я даже слышал такую цифру, что в тот день на наш бронепоезд немцы совершили 107 самолето-вылетов. Одни только улетят, сразу другие прилетали... А мы ничего поделать не могли, потому что немцы разбомбили пути впереди и позади нас, возможности для маневра никакого, поэтому только сидели в окопах и смотрели... Вот тогда я понял, что в современной войне бронепоезда хороши только в обороне, да и то не всегда.


А после этого нас отправили на переформирование в Москву, и там мы простояли, чуть ли не год. Но я и до сих пор точно не знаю, почему нам так долго пришлось ждать новых бронепоездов. Мы уже и сами в Бронетанковом Управлении справлялись, где они, и почему нас так долго не отправляют на фронт. Но вроде бы потому, что их должны были построить на добровольные пожертвования москвичей, поэтому их потом так и назвали: "Московский Комсомолец - 1" и "Московский Комсомолец - 2".


А пока их ждали, располагались на так называемой базе. Солдаты жили в оборудованных товарных вагонах, а командиры в мягких. Сначала располагались на каком-то вокзале, а примерно через месяц, нас вывели в Подмосковье.


И так как бронепоездов мы еще не получили, поэтому и особых обязанностей у нас не было, и мы часто ходили в увольнение, ведь сами себе были начальством. Можно смело сказать, что по сравнению с фронтом все это время мы прожили почти как на курорте. Вот только кормили нас там очень паршивенько и денег почти не платили.


Но мы все равно рвались на фронт. Нынешнему молодому поколению просто не понять, что у нас все люди рвались на войну. Смотрят, как в кино это показывают и не верят, а ведь все так и было... Но они просто не знают, какой тогда в народе был патриотизм.


А потом мы все-таки получили новые бронепоезда, даже участвовали в их комплектовании. Они оказались гораздо лучше, чем наши первые бронепоезда, потому что те были фактически самоделкой, а тут все заводское, к тому же все заранее было грамотно продумано. И я горжусь тем, что добился того, чтобы на них установили 20-мм авиационные пушки "ШВАК". Уже после войны я в Румынии видел эти бронепоезда, они стояли в Плоештах на охране нефтяных месторождений, и оказалось, что из этих пушек, на установке которых я лично настоял, дивизион сбил четыре немецких самолета.


Но, несмотря на то, что меня в этом дивизионе по большому счету все устраивало, и у меня все нормально получалось, к тому же коллектив был очень хороший, но во время нашего пребывания в Москве я стал настаивать на своем переводе в полевую артиллерию. Ведь экипажи состояли в основном из бывших железнодорожников, и им это было в радость, зато у меня постоянно было такое чувство, что ну не мое это дело служить в бронепоездах.


Например, я очень сдружился с зампотехом нашего дивизиона Георгием Емельяновым. До войны он работал директором Киевского паровозоремонтного завода, на котором и сделали наши первые бронепоезда, а когда их собрали, то он решил пойти воевать на них. Очень толковый мужик, и хотя он был раза в два старше меня, но мы с ним очень крепко сдружились. Я когда потом их в Румынии встретил, то оказалось, что ему в одном из боев оторвало одну руку по локоть, но, несмотря на это он все равно остался служить. А мы и после войны продолжали дружить, и я к нему ездил в гости несколько раз в Киев.


В общем, в Москве я постоянно настаивал на переводе в артиллерию и, в конце концов, меня направили в 41-ю отдельную истребительно-противотанковую артиллерийскую бригаду РГК (ОИПТАБр). Конечно, жалко было расставаться со всеми хорошими товарищами, но я считал себя артиллеристом и хотел воевать только в артиллерии.


Я попал в бригаду где-то в августе 1943 года и воевал в ней до начала 1945 года. Числился как заместитель начальника штаба бригады, но фактически исполнял обязанности начальника штаба, потому что хорошо справлялся с этими обязанностями.


А сколько я написал объяснительных нашему особисту, пока служил в бронепоезде... Причем, у него ведь были осведомители, и только я что-то не то скажу или просто обмолвлюсь, как ему уже все известно, и он меня сразу вызывает... Едва ли не каждую неделю писал по разным поводам...


А потом начальник особого отдела сменился, и вместо этого молодого лейтенанта нам прислали какого-то пожилого. Но проходит месяц-два, а он меня все не вызывает. Тогда я уже сам не выдержал и как-то спросил его: "Вы разве не знаете, что я был в плену? Почему меня не вызываете?" - "Все я прекрасно знаю. А зачем просто так дергать? Работай спокойно, а набедокуришь, вот тогда припомним и старое..." Достойный был человек.


Но вообще еще, когда в Москве мы ждали новые бронепоезда, то я как-то встретил командира полка, в котором служил до войны, Винарского, и он мне сказал примерно так: "Если бы ты вернулся обратно к нам, то всей этой волокиты и неприятностей у тебя бы не было". А так разного рода неприятности из-за плена тянулись до 1953 года, и только после смерти Сталина как будто все сразу прекратилось.


У нас в бригаде было три полка, по шесть батарей в каждом. Если не ошибаюсь, два полка 76-мм пушек, и один полк 45-мм пушек. И только в начале 44-го года "сорокопятки" нам заменили на 85-мм пушки, а 76-мм так и остались. Так однажды Коган даже назначил меня командиром одного из полков, но меня опять не утвердили и прислали на эту должность нового человека.


К тому же я хотел и должен был вступить в Партию еще во время службы в бронепоездах, но ведь свою кандидатскую карточку мне пришлось закопать еще в плену в том сарае. А за ее утерю меня по правилам должны были либо исключить из числа кандидатов, либо из Москвы должны были прислать ее копию.


Но на запрос поступил прямой ответ, что все архивы перемешались, и пока нет возможности выслать копию... И я когда сам оказался в Москве и попробовал заняться этим вопросом, то был в архиве и лично видел все эти огромные ряды ящиков с карточками... Поэтому я стал членом Партии только в 1953 году. Но то, что меня из-за плена зажимали, на моем отношении к Партии никак не отразилось. Причем здесь Партия? Никакой обиды у меня не было.


Даже после второго ранения я вернулся в 41-ю бригаду и воевал в ней где-то до февраля 1945 года. А потом меня прямо с фронта отправили на учебу в "Высшую Артиллерийскую Штабную Школу", которая располагалась в Коломне. Но я не хотел уезжать, потому что надеялся встретить победу в своей бригаде, всячески отказывался, но начальник артиллерии нашего Фронта генерал-полковник Казаков сказал мне: "На твой век войны хватит". Я уехал на учебу, и больше мне воевать не пришлось.


В этой школе готовили на начальников штабов артиллерийских полков и выше, и когда мы через три месяца ее окончили, то нас всех отправили в Москву, где должны были распределить по частям. И вот как раз в Москве нас и застало известие о Победе.


Радость была просто неописуемая. Люди обнимались, целовались, кричали, пели, а кто мог даже стреляли из оружия в воздух. В те дни мы пережили огромный душевный подъем, но в то же время и тоскливо было за всех погибших...


Я дважды был ранен. Первый раз меня ранило еще во время службы в бронепоездах. Однажды немцы предприняли авиационный налет, причем, их интересовали не столько мы, сколько нефтеналивной состав, который проезжал мимо нас. Немцы пытались разбомбить его, но так и не попали ни в него, ни в нас.


И вот во время этой бомбежки я бросился в окопчик, но там была болотистая местность, и мне не хотелось в той грязи сильно пачкаться, поэтому я только присел на корточки, а не лег в него. И маленький осколочек мне попал прямо в правый висок. Но он был уже на излете, поэтому просто пробил пилотку и впился в кость, но не пробил ее. И причем, он был настолько маленький, что врачи даже не смогли его вытащить, и он до сих пор там у меня. Но в целом это было легкое ранение, хотя какое-то время я и жевать нормально не мог, и смеяться было больно.


А вот во второй раз меня ранило значительно сильнее. В Польше есть такой город Минск-Мазовецкий, возле которого в одном месте получилось так, что на дороге образовался затор из наших войск. Как раз и мы тут подъехали, но именно в этот момент внезапно налетела шестерка немецких самолетов...


Я даже не успел выскочить из машины, только открыл дверь кабины, как раздался взрыв... Водителя убило, а у меня были множественные осколочные ранения. Самый большой осколок попал мне в левую ногу, а мелкими мне поранило и руки, и туловище, и шею. Этот осколок из ноги тогда так и не вытащили, а только уже в 1949 году, когда из-за него началась гангрена. А из правого запястья я потом и сам один осколочек вытащил. Его начало выдавливать, он проколол кожу, и я его плоскогубцами вытащил.


Но интересно, что сознания я не потерял. Меня перебинтовали, и еще полчаса я даже сам ходил, но потом нога сильно опухла, меня осмотрел врач и сказал: "Только в госпиталь".


Если не ошибаюсь, то в полевом госпитале я лечился около месяца, а потом вернулся в свою бригаду.


За бои при форсировании Днепра меня наградили орденом "Красной Звезды", а за тяжелые бои в Короватичах вручили орден "Отечественной войны" 1-й степени, и еще я награжден медалью "За освобождение Варшавы".


Я считаю, что нас за многие успешные операции можно было бы еще отметить. Сейчас как вспомнишь какие бывали бои... Но лично у меня по этому поводу никакой обиды не было, хотя я помню, пришел однажды в отдел кадров штаба нашей Армии, так там у начальника отдела было три ордена, а у меня два, поэтому, конечно, невольно начинал задумываться...


И, кстати, с наградами у меня получилась интересная история, ведь в госпитале у меня их украли. Когда я после второго ранения попал в полевой госпиталь, то с нами лежал какой-то парень. У него была какая-то проблема с ногой, то ли он ее где-то подвернул, поэтому она у него была чуть скрюченная. Я даже слышал, что ему эту ногу даже пару раз ломали, потому что она неправильно срасталась. В общем, он где-то целый год, если не больше, провел в этом госпитале, хотя в принципе был здоровый, и больше валял дурака. А я сделал ошибку и решил не сдавать свои ордена, держал их при себе, но в одно утро выяснилось, что этот проходимец сбежал. У кого-то он украл пистолет, у кого-то медали, а у меня оба моих ордена.


Но я знал, что вместо утерянных наград можно получить дубликаты, потому что у нас был случай, когда у одного командира батареи, Героя Советского Союза, случайно сгорел китель вместе со всеми наградами. И я помню, что "орден Ленина" так и остался сверкающим, а орден "Боевого Красного Знамени" стал как жестянка, поэтому вместо сгоревших ему прислали новые награды.


Я написал письмо в Верховный Совет, так, мол, и так, но мне ответили: " ... что если награды украдены, то когда их найдут, они попадут к нам, и тогда мы вам их вышлем, а в подобных случаях дубликаты мы не выдаем". Поэтому я оказался в таком дурацком положении, что остался без своих наград и приходилось ходить с планками.

Но когда в 1946 году я оказался в Москве, случайно проходил мимо приемной Верховного Совета, и думаю, дай зайду. Объяснил там свою ситуацию, и буквально минут через пятнадцать выяснилось, что мои награды нашлись и уже поступили в Верховный Совет. И прямо там на месте уладили все формальности, и когда я вернулся на службу, то меня вызвали в райсовет и получается, что мне второй раз вручили те же самые награды.


В Короватичах произошли одни из самых тяжелых и кровопролитных боев, в которых мне пришлось участвовать. В ноябре 1943 года нашу бригаду как обычно выдвинули на танкоопасное направление, поэтому мы и оказались в этом селе. Дело в том, что вокруг него были непроходимые для танков болота, поэтому немцы могли атаковать только непосредственно через само село. Поэтому три наших полка оседлали саму дорогу и окраины села.


Но когда начался бой, то на второй день пехота не выдержала натиска немцев, отошла и мы остались одни... И я лично по рации начальнику артиллерии 65-й Армии тогда открытым текстом сказал, что пехота нас бросила и мы остались одни... Так мне потом сказали, что за эти бои меня представляли на орден "Боевого Красного Знамени", но за то что я открытым текстом по рации это сказал, мне вручили орден "Отечественной войны" 1-й степени.


Но когда я в тех экстремальных условиях должен был успеть еще и кодировать? В общем, бои там развернулись очень серьезные. Причем, что самое тяжелое, помимо танковых атак там просачивались немецкие автоматчики, и помимо своих прямых обязанностей нашим солдатам пришлось еще и отстреливаться от них из стрелкового оружия.


Даже до рукопашных доходило в некоторых местах. Я лично в стереотрубу видел, что когда один знакомый лейтенант перебегал через улицу, то его за плащ-палатку успел схватить немец, но он развернулся, и гранатой, которая у него была в руке, ударил фашиста прямо в лоб, вырвался и убежал...


Помню, в такой тяжелой ситуации один командир орудия не выдержал и отдал приказ отступить. Но когда они уже прицепили орудие к «студебеккеру», и готовы были тронуться, то тут их всех немцы и расстреляли... Погиб весь расчет, и, кроме того, были уничтожены орудие и машина...


А потом немцы опять пустили на нас танки, причем, какие! Наши Т-34! В течение часа я несколько раз запрашивал по рации штаб Армии, но мне подтвердили, что на этом участке никаких наших танков в тылу у противника быть не может, и только потом мы открыли по ним огонь. Двенадцать танков успели подбить, а к ночи бой затих, как раз и пехота вернулась обратно. А утром наши ребята пошли посмотреть, что же это за танки, но что интересно, не нашли в них ни одного трупа. Всех до единого немцы забрали, и мы так и не узнали, кто в них против нас воевал.


Вскоре об этом бое написали в "Красной Звезде", и в статье прямо говорилось, что немцы против нас использовали наши Т-34, так что тайны из этого не делали. Но лично я больше не встречал случаев, когда немцы против нас использовали наше оружие.


В Короватичах, действительно были очень серьезные бои, в которых наша бригада понесла тяжелые потери. Но все же лично для меня самыми тяжелыми боями за всю войну остались наши бои в самые первые дни. Причем, не из-за какой-то своей особой напряженности, а именно из-за тяжелой моральной обстановки.


Немцы были хорошие вояки, упорные, особенно в обороне. И меня, например, всегда неприятно задевает, что в фильмах про войну чаще всего немцев показывают дураками, что наши раз-раз и быстро что-то обтяпали. А ведь на самом деле они ведь были очень хорошие и опытные вояки, и нам не особенно удавалось их перехитрить и переиграть. Ведь если разобраться, то нормально воевать мы научились только после Сталинграда.


У нас был броневик, который обеспечивал защиту штаба. И как-то в Польше в одном месте мы с помощью него взяли в плен группу немцев. Это были окруженцы, которые хотели вырваться к своим. Их было человек тридцать, и они готовы были принять бой, но как только из броневика дали очередь из пулемета, то они все сразу побросали оружие и сдались.


Но встал вопрос, куда их девать. Поэтому я решил взять их с собой, и они нам помогали вытаскивать транспорт из грязи, мостить дорогу. Так мне потом из-за них даже выговор сделали: "Их же надо было в тыл отправить, а ты их в сторону фронта повел". А у нас просто в тот период не с кем было их в тыл отправить. Так вот, ведь вначале мои штабисты кинулись и хотели расстрелять этих пленных, но я не дал этого сделать, и утихомирил их.
Так что случаев жестокого обращения с пленными я ни разу не видел. Но нужно учесть, что в принципе за всю войну с немцами лицом к лицу я столкнулся всего два раза. Когда сам в плен попал, и когда мы взяли в плен эту группу. И поэтому за всю войну мне даже ни разу не пришлось по немцам стрелять из стрелкового оружия.


Когда в самом начале войны мы увидели какая у немцев мощь и преимущество в технике, ведь их солдаты тогда пешком вообще не ходили, то начали невольно задумываться... Но когда выступил Сталин и пообещал, что: " ... враг будет разбит и победа будет за нами", то мы сразу успокоились. Это его выступление вселило в нас даже не то что надежду, а твердую уверенность, поэтому лично я никогда не сомневался в нашей Победе над врагом.


У меня отношение к Сталину почти не поменялось. Конечно, когда мы сейчас узнаем столько разных фактов, то какие-то вещи начинаешь переосмысливать... Но с другой стороны нужно ведь и понимать, что в то время и была необходима именно такая твердость в управлении государством... Зато сколько всего он успел сделать, и все для страны, для народа, а не для себя... А посмотрите, что сейчас творится...


Не могу объяснить почему, но у меня была даже не то что надежда, а твердая уверенность в том, что останусь живым. Почему-то ничего не боялся и был уверен, что вернусь домой живой.


Например, когда я служил в бронепоезде, то немцы часто нас бомбили и по ночам. Так во время бомбежек весь личный состав должен был прятаться в специально отрытых окопах. И мы с моим другом Жорой Емельяновым тоже вначале бегали прятаться, но потом нам это настолько надоело, что стали всегда оставаться в своем вагоне, а наш комиссар из-за этого на нас сильно злился.


Зато у нас в 41-й бригаде был один майор, кажется, политработник, так он буквально всего боялся, и так хотел выжить, что почти не выходил из своего блиндажа. Но однажды в 1944 году мина попала прямо в его блиндаж, и все кто там находились погибли... Вот тебе и судьба... Боялся-боялся, только по траншеям ходил, но все равно погиб...


А мы по молодости, словно какие-то лихачи были. Помню, бывало такое, что не хотелось пачкаться о стенки окопов, поэтому выскакивали из них и шли рядом...


Воевать мне пришлось с самыми разными людьми, и славянами, и татарами, но надо признать, что нацменов из Средней Азии в пополнение брали неохотно. То, что они по-русски не говорили это еще ладно, но ведь они еще и боязливые были. Забьется, бывало в окопе, и хоть что ты с ним делай... Зато татары были очень крепкие и смелые вояки. И грузины, и осетины тоже, а вот из Средней Азии нет, хотя и среди них тоже совсем разные люди попадались.


Командир нашей бригады Коган Георгий Яковлевич, про которого я могу сказать только хорошее, был еврей. К нам его прислали из Генерального Штаба, насколько я понял, он там чем-то провинился. Это был очень боевой, грамотный и смелый офицер, и в особенности я ему очень благодарен за то доверие и поддержку, которую он мне оказывал.


Во время войны мне довелось побывать только в Польше, и могу сказать, что поляки относились к нам вполне нормально. Но надо учесть, что они ведь по своей сути продажные, к тому же зла мы им не делали, а на добро они отвечали благодарностью, и гадостей нам не делали. Правда, до этого нас строго-настрого предупредили, чтобы и мы ничего не творили, но и самим быть настороже. И общаться с ними мне почти не пришлось, разве что когда я на своем "додже" их подвозил. А мужчин мы почти и не видели, к тому же мы старались в домах не останавливаться, потому что стояло теплое лето.


Но вообще на Европу я нормально посмотрел уже сразу после войны. Просто так получилось, что в Москве прямого назначения нам не дали, а направили в штаб группы войск. И вот тогда мне пришлось проехать через Германию, Австрию, Чехословакию, Венгрию, Югославию, Болгарию.


В Австрии мы вначале недолго прожили в Вене, а потом нас на неделю перевели в небольшой городок Ейзенштадт, который мне очень запомнился. Чистенький, ухоженный, крыши покрыты черепицей, и особенно меня поразила такая картина. На улицу с метелочкой и ведерком вышла совсем маленькая девочка, лет семи, наверное, и начала подметать тротуар и возле деревьев... И я еще тогда подумал, вот как у них людей с малых лет приучают к порядку, а у нас... Порядок и чистота, конечно, бросались в глаза.


Оба мои младших брата воевали. Средний, Александр, воевал в Сталинграде, был ранен. Я тогда как раз находился в Москве, и когда узнал, что он лежит в госпитале, то даже сделал запрос, чтобы после излечения его прислали в наш дивизион. Но его по ранению комиссовали из армии.


А Леонид - младший брат служил топливозаправщиком в дальней авиации. Я знаю, что потом какое-то время он летал стрелком-радистом, но после того как их самолет подбили, он опять стал заправщиком в БАО. Так что нашей семье повезло, все мы, трое братьев остались живы.


И мужья обеих сестер тоже воевали. Я знаю, что муж старшей сестры был танкистом, горел в танке, но остался жив. А вот муж второй сестры в самом начале войны попал в плен, и вернулся домой только через пару лет после войны. У них было две дочки, но так как от него долго не было вообще никаких известий, то она повторно вышла замуж, родила в этом браке еще двух дочек, и тут появился первый муж... Но сестра так и осталась жить со вторым мужем, а первый по-моему опять попал в лагеря, но точно я этого не знаю, потому что он сразу уехал...


Со своей супругой я познакомился на войне. Да, с Татьяной Дмитриевной мы познакомились в штабе нашей бригады. Она приехала к нам уже после госпиталя и служила секретарем в политотделе. Но как раз тогда, когда меня направили на учебу в коломенскую школу, то ее по беременности комиссовали из армии, и она уехала к своим родителям в Орловскую область. А официально наш брак мы смогли зарегистрировать уже только после войны.


Кстати, из Коломны я ей написал, что нас отправляют на фронт через Москву, и она смогла приехать ко мне туда всего на один день, поэтому так получилось, что о Победе мы услышали вместе. У нас двое детей: дочь и сын, двое внуков.


В Болгарии меня назначили служить заместителем начальника штаба 318-й корпусной артиллерийской бригады в Старо-Загоре. А когда в мае 1946 года бригаду вывели из Болгарии на Украину, в город Ананьев, то меня хотели сразу демобилизовать, потому что я был в плену... Но командир бригады меня отстоял, и фактически из-за него я и остался служить в армии.


И надо честно сказать, что после войны плен мне все время аукался. Например, даже после этой школы меня не утверждали в качестве начштаба бригады, хотя я и там фактически исполнял его обязанности... Подавал документы и в Академию, но мне сразу дали от ворот поворот...


Майором я стал в 1943 году, подполковником в 1948-м, и на этом все, хотя я служил до 1961 года... Командиром полка тоже не хотели назначать... Потом исполнял обязанности начштаба артиллерии дивизии, а это ведь полковничья должность, так все равно не присвоили...


И хотя после смерти Сталина все это прекратилось, все эти бесконечные расспросы, но когда в 1958 году командующий артиллерии 14-й Армии лично рекомендовал меня на учебу на какие-то ленинградские курсы, связанные с ракетами, то даже в "особом отделе" не возражали, но начальник политотдела не дал свою резолюцию: "... он был в плену, а ведь это секретное оружие..."


А уходил из армии я с должности начальника разведки артиллерии 14-й Армии, но мне повезло в чем. У меня знакомый генерал был завкафедрой Кишиневского Университета, и он пригласил меня поработать у него на кафедре.


Два года я там проработал, и тут это печально знаменитое хрущевское сокращение армии, когда людей просто выкидывали на улицу... А ведь незадолго до этого я как раз хотел демобилизоваться. И хорошо, что к тому времени у меня уже была квартира, а так бы... Поступил на экономический факультет, окончил его и остался работать преподавателем статистики в Университете. Потом преподавал в институте торговли, работал в НИИ при молдавпотребсоюзе.

Все вспоминается. И я кстати, хотел после войны съездить в те места откуда пробирался из окружения. Но я ведь толком даже и не знал, где это точно было, только примерно, и к тому же была уже семья, разные заботы, тяжелая послевоенная жизнь, поэтому так ни разу и не собрался.


Но особенно часто и ярко вспоминаются первые дни, самые первые часы войны... Как мы встали на высотке, все в большом нервном напряжении, и тут один мой приятель решил пошутить и бросил мне в каску камушек... Эти отходы от границы... Вот, казалось бы, с тех пор уже столько лет прошло, что даже страшно подумать, а так ясно все помню, как будто это было только вчера…

Автор интервью: Николай Чобану
www.iremember.ru

Обсудить