Табор возвращается на свадьбу. Почему «молдовенисты» обиделись на румынского режиссера?

Одна из причин упадка современной Молдавии заключается в отсутствии, если так можно выразиться, развитой инфраструктуры духовной жизни. Феномен моей маленькой родины заключается в том, что «западно-восточное» сверхнапряжение локального контекста порождает яркие тексты героических одиночек, но общество эти тексты игнорирует.

Нечувствительность молдавских, с позволения сказать, элит к высокой культуре – поразительна. Маниакальное отслеживание перипетий власти не оставляет в публичном пространстве места для дискуссий о литературе и искусстве. Эта глухая разновидность бахтинского диалога обеспечивает незыблемость удручающего статус-кво: нет обсуждения насущных проблем – нет их решения. Побуждением к этой публикации стала неадекватная общественная реакция на опубликованный в Москве роман «Табор уходит» кишиневского писателя Владимира Лорченкова (См. мою рецензию: Молдова выбирает беду. Владимир Лорченков – пророк в своем отечестве. 2011. 1 января. URL: http://ava.md/projects/russian-in-moldova/09882-moldova-vibiraet-bedu-vladimir-lorchenkov-prorok-v-svoem-otechestve.html) и на игровой фильм «Nunta în Basarabia (Свадьба в Бессарабии)», румынского режиссера Наполеона Тоадера (Хелмиса). Два незаурядных произведения, осмысливают ситуацию в контексте бермудского треугольника «Москва–Кишинев–Бухарест». Книга и фильм говорят об одном на разных языках. Их сопоставление позволит лучше понять, почему вопрос: «Что есть Молдавия?» – до сих пор остается без ответа.

Данная статья представляет главу из готовящейся монографии «Утопия бессов». В научном тексте я употребляю научные слова. Поскольку портал AVA.MD адресован интеллектуальной публике, я рассчитываю на понимание гуманитарной терминологии. Для тех, кто встретит незнакомое слово, даю подсказку: скопируйте его в Яндекс и получите исчерпывающий ответ. Не следует стыдиться своего незнания. Стыдитесь гордиться своим невежеством.

Стороннему наблюдателю «Свадьба в Бессарабии» может показаться тысяча первой вариацией на темы Кустурицы. Румынский режиссер Наполеон Тоадер широко вводит в фильм, снятый по собственному сценарию, «цыганские» приметы балканского магического реализма. Чрезмерная витальность аборигенов в очередной раз символизируется какафонией народных оркестров и несуразными бытовыми обрядами. Экзистенциальный надрыв обозначен аналогично первоисточнику отсутствием границ между комедией и трагедией, жизнью и смертью.

Кстати, о первоисточнике. В фильме современного румынского режиссера о Молдавии справедливо усматривать наследование, пусть и через руки Эмира Кустурицы, кинематографическим традициям уроженца королевской Румынии – Эмила Лотяну. До него «никто по-настоящему не снимал цыганскую тему» (Тигран Кеосаян). Лотяну – истинный первооткрыватель этого направления. Его «Табор уходит в небо» – всемирно признанная киновершина. Вполне возможно, что Тоадер не видел «Табор». Но факт, что Эмир впитал в свое время многое из поэтики Эмила, сомнений не вызывает.

Если мы выйдем за пределы важнейшего из искусств, то вспомним, что сценарий лотяновского фильма написан по мотивам рассказов молодого Горького, преобразившего опыт своей бродячей жизни в том числе и по нашим краям. С цыганкой-молдаванкой старухой Изергиль автор встретился «под Аккерманом, в Бессарабии, на морском берегу». Но и у Горького был свой литературный источник цыганско-бессарабского вдохновения: «Цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют».

Следовательно, фирменный стиль Кустурицы в конечном итоге «вышел из» пушкинских «Цыганов». Заслуга румынского режиссера состоит в том, что он закольцевал связь времен и вернул «табор кочевой» на его историческую родину в Бессарабию.

Бессарабский топос неминуемо воскрешает цыганский дискурс русской культуры. Явных цыган среди героев картины нет, но цыганщина обильно разлита в художественном пространстве «Свадьбы в Бессарабии». В контексте присущего русским (спасибо Пушкину и Горькому!) отождествления молдаван с цыганами примечательно, что московский кузен невесты является на свадебный банкет, напевая поставленным баритоном сакраментальные «Очи черные». Эта умышленная игра цитатами свидетельствует, что автор не подражает. Он пародирует места общего кинематографического пользования, издеваясь над штампованным восприятием балканской экзотики.

Инерция жанра мешает увидеть, что «этнографический» фильм разворачивается в неподходящей для него среде. Герои Кустурицы – преимущественно сельские жители. Повсеместная жирная грязь под ногами в его эстетике означает прочную связь с землей. В фильме Тоадера по асфальту вышагивают не просто горожане или рядовые интеллигенты, но представители молдавской культурной элиты: поэты, музыканты, артисты. В отличие от ленинских декабристов, они страшно близки народу. Не только говорят на одном языке с крестьянами, ветеранами локальных конфликтов и криминальными авторитетами, но и живут в гармонии с антигосударственными родоплеменными традициями.

Враждебная государственно-городским понятиям цыганщина – это метафора «фольклорной интеллигенции», оксюморона, более чем применимого к современным молдавским реалиям. Заметно, что Тоадер испытал крайнее удивление от знакомства с аграрной ментальностью бессарабских интеллектуалов.

Этот факт подчеркивается различием свадебных нарядов румынской мамы и молдавских гостей. Интеллигентная мама к удивлению сына демонстративно облекается в народный костюм. Мамин карнавал указывает на стремление давно уже городской румынской интеллигенции вернуться к утраченным народным истокам. Собственно говоря, эта общеевропейская индустриальная тоска по аграрному мифу вечного возвращения и обеспечивает популярность фильмов Кустурицы среди западных интеллектуалов. В отличие от давно утратившей связь с деревней румынки молдавские участники свадьбы одеты в европейское платье. Этим контрастом автор показывает, что молдавским интеллигентам нет нужды маркировать свою народность. Скорее наоборот. Им приходиться одеваться на городской манер, для того чтобы их было возможно посчитать интеллигентами. Их наносной европеизм носит столь же карнавальный характер, что и нарочитое «народничество» румынской интеллигенции.

Теодор вовсе не умиляется вовлеченности молдавской элиты в этнографию. Для него очевидно, что когда люди с родоплеменным мышлением управляют государством и обеспечивают его идеологию, тогда государство рушится вместе с городской инфраструктурой социальной жизни. Можно сказать, что трагедия молдавского общества рождается из духа фольклорной музыки, разливающейся по улицам и правительственным офисам в Кишиневе.

Решительное наступление архаики символизировано тщательным и во многом документальным описанием обрядов аграрного общества, которым рабски следует городская свадьба интеллектуалов. Наполеон Тоадер женат на дочери советского поэта-депутата Думитру Матковски. Так что в фильме, где отец героини – титулованный советский писатель, отражены впечатления режиссера от собственной свадьбы. Его этнография – автобиографична.

Автор представляет сюжет в виде вариации на тему первородного греха. Практичная молдавская Ева-пианистка объясняет горячо любимому румынскому Адаму-дирижеру, что если они сыграют свадьбу в Кишиневе, то смогут собрать сумму достаточную для первого взноса за миленькую квартирку в Бухаресте. Адам поддается искушению. Но сразу по приезде во «второе румынское государство» убеждается, что за материальное благополучие придется платить цену, несовместимую с понятиями современного европейца. К счастью молодая жена во время понимает, что погоня за комфортной жилплощадью грозит изгнанием из рая-шалаша.

Мы видим, что молдавская свадьба ввергает румына в шок. И поверьте, не только румына. Не знаю как в давние времена, но сегодняшние свадебные обряды молдаван представляют уродливое сочетание родоплеменных отношений с товарно-денежными. Цель свадьбы – многократное оправдание затраченных на нее средств. Это своеобразный fundraising, мероприятие по «подъему» максимальной наличности. Рэкет осуществляется при помощи специального обряда – «танца уточки», во время которого гости прилюдно кладут деньги в корзину танцоров, громогласно объявляя при этом какую сумму они жертвуют молодоженам. К базовому древнему обряду факультативно добавляются новые технологии отъема финансов у гостей путем их вовлечения в различные игры и конкурсы.

Неприкрытый меркантилизм молдавской свадьбы не просто унижает человеческое достоинство тех, у кого оно есть. Для людей, вовлеченных в эти родоплеменные отношения, обязательное участие в обременительной церемонии (отказавшиеся превращаются в изгоев) становится воистину разорением. Молдаване не раз жаловались мне, что бывают ситуации, когда деньги в дефиците, но на свадьбе просто невозможно положить сумму меньше предусмотренной социальным статусом гостя.

Остраненный взгляд Тоадера на этнографию отличен и от романтизма Лотяну и от цинизма Кустурицы. Свобода по отношению к «городскому» по своей природе государству, чреватая разрушением цивилизованных запретов и, следовательно, традиций городской жизни, имеет оборотной стороной рабское положение индивида (о личности здесь речи идти не может) внутри аграрных по происхождению клановых структур.

Изображение молдавского общества в виде снизу доверху скованных одной цепью архаичных обычаев обидело многих представителей фольклорной интеллигенции. Один из тех, кого румыны справедливо именуют «примитивными молдовенистами», не постеснялся задокументировать свою обиду, утверждая что «Свадьба в Бессарабии» представляет «состряпанное на скорую руку, откровенное издевательство над молдаванами» (Чобу И. «Свадьба в Бессарабии» одноразовый шприц или молдавская культура? Совсем не творческая реплика. 2011. 16 января. URL: http://ava.md/society/010019-ion-chobu-svad-ba-v-bessarabii---odnorazovii-shpric-ili-moldavskaya-kul-tura-sovsem-ne-tvorcheskaya-replika.html). Довелось услышать и устные отзывы подобного содержания, в том числе и от «топовых» представителей титульного этноса. Правда никто из них так и не смог сформулировать, в чем собственно состоит оскорбление этнического достоинства. В том, что Тоадеру удалось задеть самолюбие молдаван, я вижу добрый знак. Надеюсь, что многие заметившие в зеркале его фильма, что смотрятся в нем криво, начнут пенять не на инструмент отражения.

На мой взгляд, несправедливо подозревать у режиссера тот культуртрегерский шовинизм, который многие румыны испытывают по отношению к молдаванам. Разумеется, что снимая фильм при финансовой поддержке румынского государства, его создателям было необходимо учитывать, что нынешний президент Румынии Траян Бэсеску – один из тех, кто считает молдаван бессарабскими румынами, т.е. румынами второго сорта, подпорченными двухвековой русской колонизацией.

«Свадьба» предварена исторической справкой о Бессарабии, выдержанной в духе официальной румынской идеологии. Мне это напомнило дежурные цитаты из классиков марксизма-ленинизма во введении советских научных книг, без которых тогдашнему ученому было немыслимо опубликовать свое исследование, зачастую смыслу священных цитат противоречащее.

В действительности Тоадер не собирается исполнять музыку заказанную румынским государством. В рассуждениях об идентичности молдаван его художественное исследование перемещается из экзотической сферы этнографии по направлению к общечеловеческой антропологии. В глубоком осмыслении этой больной проблемы и заключается, на мой взгляд, главное значение фильма.

Необходимо учитывать, что стратегия современного румынского государства на поглощение Республики Молдова носит во многом вынужденный характер. Все дело в том, что третья часть нынешних румынских земель является частью исторического княжества Молдова. Среди обитателей запрутской Молдовы тлеют сепаратистские настроения. Они подогреваются тем, что молдаване, внесшие решающий вклад в становление румынской государственности и культуры, чувствуют себя обманутыми соотечественниками из Бухареста. Румынская Молдова – самая отсталая часть этой не самой развитой европейской страны. Путешествуя по молдавским уездам Румынии поражаешься обилию экологически чистого гужевого транспорта и проржавевших авто золотой эпохи Чаушеску.

Даже серьезно деградировавшие по сравнению с советскими временами села Республики Молдова покажутся обитателям этого овечьего угла Евросоюза зонами высоких жизненных стандартов. В Бухаресте прекрасно понимают, что успешное развитие Молдавии к востоку от Прута сделает молдавский сепаратизм к западу от этой реки реальной угрозой существования Великой Румынии. Если мы вспомним, что в самом ее центре компактно проживает агрессивно-непослушное венгерское меньшинство, то вероятность превращения румынского государства в разновидность шагреневой кожи становится достаточно высокой.

В антимолдавской политике румынского руководства нет ничего личного. Это только политический бизнес. И надо признать, что он ведется с успехом.

Осознавая все это, мы должны отметить, что румын Тоадер, оставаясь румыном, сумел сделать почти невозможное. Он взглянул на ситуацию в Молдавии, отказавшись от оптики своих этнических предрассудков.

При просмотре фильма легко заметить, что второй свой культурный шок, столь же сильный как знакомство с фольклорной молдавской интеллигенцией, автор «Свадьбы в Бессарабии» испытал, услышав как привольно течет в Кишиневе русская речь. Более всего приехавших румын поражает то, что молдаване в разговоре между собой постоянно перемежают румынские слова русскими. Культуртрегеры из Бухареста усматривают в этом, что-то вроде предательства идеи Великой Румынии. Хлыщеватый дядя жениха, импресарио, именующий себя на западный манер Джонни, высокомерно спрашивает жизнелюбивого дядю невесты, ветерана Афганистана и Чечни, с подчеркнуто русским именем Сеня, почему он говорит таким странным образом? На что Сеня решительно отвечает, что «мы – молдаване более ушлые, чем вы – румыны. Настоящий бессарабец тот, кто говорит и по-молдавски (румынски) и по-русски». Джонни пытается апеллировать к чувству национальной гордости и риторически вопрошает: «А ваши русские говорят по-румынски»? Но прием не срабатывает, поскольку Сеня со смехом отвечает: «Также как вы, румыны – по-русски». Режиссер дает понять, что Сеня не просто чувствует себя комфортно в перманентном двуязычии. В силу своей способности поддерживать диалог как с русофонами, так и с румынами, он даже испытывает некое чувство превосходства по отношению и к тем, и к другим претендентам на звание старшего брата.

Ревность культуртрегера Джонни к русской составляющей молдавской культуры идет по нарастающей и достигает кульминации на банкете. В ответ на бестактное заявление пьяного Джонни о том, что на румынской свадьбе следует говорить по-румынски, а не на языке сталинских большевиков, пожилая русская актриса демонстративно уходит, а русский директор кафе отключает свет во вверенном ему заведении. Более того, он требует, чтобы обидчик принес извинения исключительно на русском языке. Румынский жених пытается поговорить с представителем оскорбленного меньшинства по-английски. Но русофон как истинный интернационалист говорит исключительно на великом и могучем. Жених при помощи невесты-переводчицы произносит: «Простите, пожалуйста, моего дядю». И от себя добавляет по-русски же: «Он – идиот».

Благодаря Тоадеру мы можем заметить не совсем очевидное: и румыны, и русские ведут себя чрезвычайно агрессивно, навязывая молдаванам удобную себе культурную однозначность. Молдаване же демонстрируют природную амбивалентность. Они не хотят выбирать по принципу или-или. Румынский режиссер признает эту «двуликость» отличительной чертой современного молдаванина. В русском языке слово «двуличный» имеет исключительно негативный оттенок. Но его можно переосмыслить и как свойство человека вмещать в себя две личности, т.е. превосходить вдвое людей культурно одномерных.

Тема румыно-русской борьбы за сердца молдаван раскрывается отнюдь не лобовым образом. Русофобия Джонни имеет причиной давнюю неразделенную любовь к русской девушке. Коварная «русоайка» не ответила на чувства румынского мачо. На память о ней у Джонни осталась песня «Гуляет по Дону», которая закольцовывает фильм. В начале в купе поезда «Бухарест-Кишинев» ее несколько иронично напевает сам Джонни. А в финале песню о казаке молодом прочувствованно исполняет одна из участниц кастинга на право выступать в лучших борделях Евросоюза. В этот момент у циничного Джонни слезы наворачиваются на глаза. Но Тоадер не любит пафосной однозначности. Сразу после сцены катарсиса продюсера девушка подзывает подружку и они дуэтом начинают распевать базарный фолк: «Ah, băete, ah, băete, du-te, măi, cu Dumnezeu (Мальчик, мальчик, иди с Богом)» на мелодию «тири-тири-дай». Вот такие двуличные эти молдаване.

Линия румынско-молдавских противоречий уходит гораздо дальше границы распространения русской культуры. Тоадер показывает, прежде всего румынам, что общая история не только соединяет, но и разводит братские народы. Румыны низводят термин «молдаванин» на региональный субэтнический уровень. В их представлении молдаване это что-то вроде рязанцев и псковичей для великороссов. Поэтому для них господарь средневековой Молдавии Штефан чел Маре – это румынский правитель. Точно так же, как для современных русских Александр Невский, прежде всего, великий защитник Святой Руси от шведов и немцев, и лишь во вторую очередь князь Великого Новгорода. Молдаване, как выясняют бухарестские гости, придерживаются другой точки зрения. По их мнению, поскольку, Штефан правил Молдавией в те времена, когда никакой Румынии еще и в помине не было, то он является молдавским господарем, но никак не румыном. Этот спор перед памятником Штефану дошел до ссоры и едва не расстроил свадьбу.

Второй исторически мотивированный конфликт состоялся уже на свадьбе. Крутой нанаш (посаженный отец) с криминальными задатками втайне влюбленный в невесту в порыве ревности решил «срезать» жениха неполиткорректным вопросом: «Когда румынская армия в первый раз предала Бессарабию?»

Действительно, сталинский Советский Союз предъявлял ультиматум с территориальными претензиями не только Румынии (1940), но и Финляндии (1939). Малонаселенная Финляндия приняла вызов русского Голиафа. Она проиграла очень кровавую войну, поскольку не имела никаких шансов выдержать борьбу с многократно превосходящим противником. Но при этом финны одержали моральную победу. Они доказали, что их земля принадлежит им по праву готовности жертвовать за нее самым дорогим – жизнью. Надо сказать, что им удалось убедить Сталина. Поскольку, памятуя о зимней войне 1939–1940, тот воздержался в 1944 году от попыток присоединить Финляндию к концлагерю социализма. В отличие от финнов румыны сдали Бессарабию без единого выстрела и тем самым, по мнению нанаша, утратили право считать эту территорию своей.

Этот сильный риторический ход я ни разу не слышал в пропаганде так называемых «молдовенистов». Будем считать, что румынский режиссер сделал им щедрый подарок.

Тоадер переводит неспособность румын к самопожертвованию из исторического плана в персональный. Молдавский нанаш предлагает румынскому жениху доказать, кто из них действительно любит невесту. Он тут же достает наган, оставляет одну пулю в барабане и на глазах остолбеневшего жениха нажимает курок. (Трудно представить, чтобы кишиневский авторитет был вооружен столь допотопным оружием. Но простим эту художественную вольность режиссеру. Действительно, с более современными пистолетами в русскую рулетку не поиграешь). Жених в свою очередь отказывается проверить судьбу. У него есть оправдание: невеста уже беременна, он скоро будет отцом.

Проиграв в личном самопожертвовании ради любимой женщины, румын видимо по аналогии начинает оправдывать поведение своих соплеменников относительно Бессарабии в 1940 году. «Бессарабия была уступлена румынской армией» – втолковывает он молдаванину. «Нет, была предана» – отрезает тот.

Тема рулетки выступает символом отличия молдаван от румын. С точки зрения Тоадера, молдаване такие же лихие, как русские. Они могут жертвовать жизнью из-за любви к женщине и родине. У румын же в игре с судьбой могут быть только меркантильные ставки. Посреди свадьбы дядя Джонни идет в казино и проигрывает в рулетку русской девушке-крупье все деньги, привезенные в качестве свадебного подарка. Игра на жизнь в русскую рулетку противопоставлена игре в рулетку с русской на деньги. Согласитесь, что румынский режиссер создает лестный образ мужественного молдаванина. И было бы не плохо, чтобы молдаване нашли в себе мужество этому образу следовать.

Непредубежденный зритель «Свадьбы в Бессарабии» понимает, что молдаване – это не румыны. История разделила когда-то единый народ. Глупо теперь пытаться нивелировать молдаван по бухарестской мерке. Если человечество старается сохранить все виды животных и растений, то почему надо уменьшать разнообразие этносов, живущих на Земле? Вполне вероятно, что особенности, отличающие молдаван от румын, приведут в будущем к неожиданным плодотворным эффектам, может быть даже и в самой румынской культуре.

Создатель фильма вкладывает золотые слова в уста московского кузена невесты: «Хотелось бы напомнить, что в творческом мире не существует границ. Мы жили и живем в одном государстве – на нашей планете Земля». Слова эти в фильме произносятся по-русски. За это Наполеону Тоадеру отдельное русофонское спасибо!

Обсудить