«Проверяйте слова на ветру…»

Теперь, когда поэзию затоптали в грязь, заменив ее жалким скоморошеством, когда люди перестали читать, а мусорные свалки завалены книгами, в том числе и вышедшими из-под пера гениев, я никогда и не думал, что поэзия может нести и такую службу – быть толмачом, связывать людей высоким и благородным. Поэзия помимо всего – стихия общения.

…Как жалко – полные добра и любопытства друг к другу, мы не могли разговаривать: он не знал русского, я – испанского. Этот мой новый родственник – испанец, точнее каталонец по имени Аарон, – был улыбчив, общителен, приветлив, и по всему было видно – хороший парень. Выглядел он превосходно, - высокий, смуглый, белозубый, тщательно по-европейски одетый в добротный костюм с белой рубашкой. Ему хотелось говорить. Да и мне многое хотелось услыхать от него. И порассказать ему.

Больше года назад моя внучатая племянница Анюта, которую в давние годы мне доводилось нянчить, - вот время бежит! - вышла за него замуж. И поселились они аж в Ирландии, в Дублине (они произносят Даблин), где ей предложили хорошую работу в международном банке, и он тоже нашел там себе место. У меня накопилось немало снимков их свадьбы в городке под Барселоной, а также их жизни в Ирландии.

Вот приехала с мужем погостить в Кишинев к ее родителям, и навестили меня. Мы вместе посетили кладбище, убрали могилы ее бабушки и деда, и моей покойной жены. И оттуда завернули в мой одинокий приют. Аннушку я отправил на кухню, показав, где что лежит, чтобы приготовила закуски, а с Аароном остались в моей рабочей комнате. Как я уже сказал, нам хотелось поговорить, но он не знал ни русского, ни молдавского, я же по-испански знал только «no pasaran!», слово, заученное в пионерском детстве, когда все наши лучшие помыслы были связаны с Испанией, где впервые в открытую столкнулись наши с фашистами. «Они не пройдут!», - мы с друзьями, тогда десятилетние-двенадцатилетние мальчишки приветствовали друг друга этими словами, подняв над правым плечом зажатый кулак.

Между прочим, я впервые попробовал апельсины в нашем далеком - далеком промороженном поселке Оловянная у самого слиянии Китайской и Монгольской границ, где, как известно, цитрусы не растут. Ими впервые были завалены продуктовые магазины и киоски. Каждый апельсин и лимон были аккуратно завернуты в узорную папиросную бумагу. Их посылала Республиканская Испания в ответ на беспрецедентную помощь Советского Союза. Тогда у нас ходили слухи, что и наши оловяннинские ребята добровольцами сражаются там.

С кухни уже донеслись аппетитные запахи. А я все никак не мог найти способа общения с Аароном. Начал что-то о футболе, делая «футболистские» жесты ногами и руками, приговаривая: «Барса» - название футбольного клуба Барселоны (Аарон оттуда). Он отозвался: «Милано», показывая жестами, как его барселонцы забивают голы итальянцам. Больше не нашлось общей темы.

И вдруг меня осенило – вот же двуязычные тома испанской поэзии, они могут сыграть роль разговорника! Схватил с полки толстенный том, порылся в нем, остановился на стихотворении Леона Фелипе, которое я давно знал и любил, и оно в какой-то степени выражало мои чувства. Оно начинается словом: «Брат». Показываю пальцем первую строку на странице с испанским текстом. Аарон прочитал, сверкнул улыбкой – понял мое обращение, одобрительно поднял большой палец. Но не оторвался от строк:

«Брат… С тобою твое добро:
Лошадь, очаг, ружье.
Мой только древний голос земли,
Все остальное – твое…» и т. д.

Я по-русски прочитал, подчеркнув строку: «Все остальное – твое…» Он улыбнулся благодарно – понял! Потом на минуту задумался, перевернул несколько страниц, с улыбкой протягивает мне книгу, уперев палец в строку, кончающуюся словом, напечатанным вразрядку: «Сестра!». Он нашел родственное понятие – в ответ на «Брат». Но я пробежал и все остальные строки, ведущие к этому конечному слову. Возможно, он и не прочитал начальных строк стихотворения, поймав только это: «Сестра», и, конечно же, не намеревался просвещать меня политически, но я и он синхронно вернулись к началу:

«Россия, благородная Россия!
Ты во сто крат святей и благородней
С тех пор, как жезл и скипетр свой сломав,
В свои ты руки серп взяла и молот!»

Я, конечно, хорошо знал творчество Антонио Мачадо, и это его стихотворение как-то даже перепечатал в своей газете «Литератор» (десяток лет назад выпускал на свои скудные средства при поддержке одного товарища-бизнесмена) - в назидание нашим молодым стихотворцам. Но никогда не думал, что оно прозвучит так интимно. В голове промелькнуло: значит, испанцы помнят своих замечательных антифашистов. Ведь Мачадо сражался до конца за республику и умер в колонне беженцев в горах по дороге во Францию. Это было в 1939 году.

Судя по выражению лица Аарона, он знал - что выбирал. Я уже хотел перевернуть страницу, но он указал на последние строки:

От горы к горе и от реки к реке
Испании ты слышишь голос.
Раскат грозы военной покрывая,
Гремя от моря и до моря,
Он говорит тебе:
- С е с т р а!
Ну да, я показал ему стихи, начинавшиеся словом «брат», он отозвался голосом Испании: сестра.

…Любопытно, мы так увлеченно разговаривал с ним через этот том поэзии, что совсем не чувствовали языковой преграды. И более того, общение было богаче, чем могло быть на словах, так как понятиями нам служили спрессованные в строфы целые созвездия мыслей и понятий.

Так длился наш разговор и толстенный том «Испанская поэзия в русских переводах на испанском и русском языках» ( «Прогресс» Москва 1978) осталась на моем столе в виде своеобразной «стенограммы» нашей беседы.

Я говорил: «Хуан Рамон Хименес», книга раскрывалась на этом имени. Я люблю его нежное стихотворение «Хромоножка»:

Девочка щебечет: «Хоть немножко
Подождите – я ведь хромоножка!»…
Дети в белом, с гомоном и свистом,
Мчат, крича, хохочут: «До-го-ни!...»


Это чудное стихотворение, из которого я процитировал четыре строчки, объединяет нас чувством нежного сострадание к незнакомой девочке, у которой «Затекло плечо от костыля. Как чужая, ножка волочится. Еле дышит. Пот на лбу. Садится на траву. Глядит на тополя. Плачет и смеется: «Хоть немножко подождите…» И я вытираю мокрые глаза… Чувствую за плечом прерывистое дыхание Аарона…

Он говорит: «Гонгора» Видимо это его любимый поэт. Я открываю Стихи Луиса де Гонгоры, и мы вместе читаем его затейливые строки… Я называю самых дорогих мне испанцев: Рафаэля Альберти, друга расстрелянного Гарсиа Лорки, Мигеля Эрнандеса, после поражения Республики приговоренного к расстрелу и погибшего в фашистской тюрьме, словом путешествуем по пространству испанской истории, так горячо задевающей и сердца русских.

Моя пролетарская кухня отрывает нас от магнита стихов. Аннушка уже давно выставила мои незатейливые закуски и грубые напитки. А я опять возвращаюсь к Леону Фелипе, - с его слова «брат» начинался наш разговор на этой поэтической Библии, читаю «с выражением»:

Разберите стихи на слова.
Отбросьте бубенчики рифм,
Ритм и размер,
Даже мысли отбросьте.
Провейте слова на ветру.
Если все же останется что-то,
Это
И будет поэзия.

Ну что же, мы и разобрали только что стихи на слова. И насыщены, опьянены волнующими чарами, волшбой прочитанного. Теперь, когда поэзию затоптали в грязь, заменив ее жалким скоморошеством, когда люди перестали читать, а мусорные свалки завалены книгами, в том числе и вышедшими из-под пера гениев, я никогда и не думал, что поэзия может нести и такую службу – быть толмачом, связывать людей высоким и благородным. Поэзия помимо всего – стихия общения.

А вообще-то, ныне следует чаще провеивать слова на ветру…

Обсудить