Дедушка

Свой рассказ я посвящаю годовщине Дня Великой Победы.
Я заканчиваю писать.
Кто знает, вдруг мой рассказ, навеянный воспоминаниями из детства, картинками, сохраненными в памяти, поможет вам осознать уходящее поколение?
Поколение титанов, не сломленных войной, но забытых нами...

…На Бранденбургских воротах развивались красные флаги – и вот к ним прибавился красно-белый, с орлом, флаг Польши. Установили его самоходчики. Не претендуя на первенство, они, однако, с большим волнением водружали польский флаг на Бранденбургские ворота и поставили его не просто, а скрестив древко с советским флагом.

Появилась на фронтоне рейхстага польская надпись. Пожалуй, удивительным было то, что она красовалась на высоте, которую иначе не назовешь, как недосягаемой: на гладкой, без уступов стене. О том, как ухитрились поляки расписаться «на верхнем горизонте», рассказал полковник запаса Гордиевский. Подойдя к рейхстагу с некоторым опозданием, экипаж самоходки установил, что все нижние камни – на уровне трех человеческих ростов – исписаны вдоль и поперек.

Самоходную установку подвели к самой стене. Дав максимальный угол подъема стволу пушки, советские танкисты и поляки карабкались по стволу и расписывались на верхних горизонтах, а потом по-мальчишески съезжали вниз, оседлав пушку.

Проделал этот акробатический номер и Анатолий Гордиевский, командир маленького советско-польского танкового десанта. Хотя служил он в последний период войны в польской армии, автограф свой поставить решил под надписью: «Мы из Сталинграда».
Для этого у Гордиевского было достаточно оснований: летом 1942 года он с Дальнего Востока (из знаменитого района озера Хасан) прибыл под Сталинград, воевал в районе Ерзовки, а потом участвовал в окружении армии Паулюса и был тяжело контужен под Калачом.

В 1944 году разворачивавшаяся все шире 1- я польская армия пригласила в свои ряды группу офицеров Красной Армии, имевших большой боевой и штабной опыт. Анатолий Петрович сменил фуражку на конфедератку. Он участвовал в освобождении Варшавы, пришел в Берлин. Это он дал команду двигаться к рейхстагу после завершения боя, и он решил непременно расписаться на стене поверженной цитадели.

У самоходчиков нашлась банка с мазутом, Гордиевский макал в нее протирку от пистолета с намотанной на нее паклей. По принадлежности надо было расписываться под польской надписью, но Гордиевский начал писать под «Мы из Сталинграда», - написал: «Горд», а тут ребята начали опускать пушку самоходки. Так и осталась эта надпись недовершенной, но ведь получилось, что это – и начало фамилии, и характеристика душевного состояния воина. Вернувшись на родину после войны, Анатолий Гордиевский служил во многих гарнизонах, командовал полком на Севере и в Сибири.

Отдав двадцать семь лет военной службе, Анатолий Петрович вернулся к своему истоку: он не успел до хасанских событий окончить строительный институт – на факультете гражданского строительства. Строил в Сибири, теперь строит в Молдавии.

А первый слог его фамилии, соответствующий ощущению тех дней, долго счищали пескоструйными аппаратами, а надпись все держалась: «Горд…».

Евгений ДОЛМАТОВСКИЙ («Автографы победы», М.1975).

Строителям Молдавии, прошедшим Великую Войну, с благодарностью, с поклоном,
и с чувством стыда, посвящается…

Дедушка любит поворчать.
Отца рядом нет, меня воспитывает дед.
Отец далеко, я его не помню.
В далеких северных морях, наверное, он смотрит в безграничное сияние Ледовитого океана, его глаза видят белоснежные айсберги, медведей и тюленей, каждый день он совершает подвиги. Вечером, в свободное время, он пишет длинные письма о том, как скучает, и что скоро вернется.
Я читаю их в южной стране, июль бьет в открытое окно веткой абрикоса.
Это дерево дедушки и бабушки, они посадили его задолго до моего рождения.

Дедушка молчит, сидит у окна, смолит сигареты.
Маленький мальчик читает письма, дед курит.
Он знает, что между мной и отцом - расстояние неизмеримо большее, чем далекий путь айсберга, полет чайки.
Он не знает, как объяснить мне это...
Вечером зажигается огонек лампы, мы ужинаем.
Круто посоленная рисовая каша с немудреными специями, чай из старой индийской жестяной коробки со стершимися нарисованными слониками.
Старый город Кишинев, пятиэтажки, утонувшие в зелени каштанов и орехов.
Перед сном, сидя на старом диване, мы общаемся.
Неторопливо, по-стариковски дед рассказывает мне чудесные истории.

Прошло много лет, они плохо сохранились в моей памяти.
Я не помню неторопливый уклад фраз, многие имена и даты...
Детский ум невосприимчив к точному отчету времени.
Далекие картинки прошлого, нарисованные дедом, раскрашенные моим воображением – вот все, что осталось в моей памяти.
Это так немного, так зыбко, но так дорого мне.

Далекое знойное лето, вечера с дедушкой.
Отец не вернулся...
Иногда мне кажется, что он не умирал, и по-прежнему, стоит на палубе корабля и задумчиво смотрит в северную даль.

Что он видит?
Я не знаю.

Это рассказ не о моем отце.

Это история о моем дедушке.

История, собранная из картинок, нанизанных на нить времени.
Это история о моих предках, моей семье, история о Великой Войне, история любви и разлуки, история о честности и доблести, и расскажет ее маленький мальчик из моего детства.

18..год. Вечер. Из ворот Киевской семинарии вышел молодой человек в духовном облачении.
Следом за ним устремилась стайка семинаристов, одетых подобным образом.
- Куда ты пойдешь теперь, Петр? - вопрошали одни.
- Ну и начудил же ты, - смеялись другие, - хороша шутка, проехаться верхом на свинье, перед самим ректором. А еще потомок Кости Гордиенко…
- Может, вернешься назад, упадем духовному отцу в ноги и попросим о прощении, авось, милостиво простит, наложит епитимью?
- Нет, кланяться, в ногах валятся - не привык, - сурово ответствовал Петр.
- Да и велика ли шутка? Свинья такая же божья скотина, как лошадь…

Дружный смех разорвал летний сумрак окутавший семинарию, прохожие неодобрительно оглядывались на школяров, ведущих себя неподобающе правилам заведения.
Чем закончился вечерний разговор, история умалчивает, известно лишь одно - в те дни духовная карьера моего прапрадеда Петра Гордиевского была окончена.
Не спасло благородное происхождение – его предок Константин Гордиенко, правая рука гетмана Мазепы, был обезглавлен и с почестями похоронен в Киево-Печерской Лавре, ни ясный ум - в семинарии он был одним из лучших учеников.

Впрочем, наставники пытались его простить, шанс был дан, и Петр весьма оригинально им воспользовался.
Сосланный в наказание в дальний монастырский скит водовозом, он вскоре исчез, а вместе с ним пропали и лошади с бочкой. Сам Петр Гордиевский был найден на ярмарке, где он, веселясь с честным народом, успешно пропивал и лошадей и бочку.

Возвращение в бренный мир ознаменовалось для бывшего семинариста новой вехой в судьбе - пытливый ум и твердый характер помогли ему выучиться и выйти в люди.

Родившись в 1910 году, мой дедушка – Анатолий Гордиевский навсегда запомнил своего деда, высокого и стройного старика, школьного учителя, автора одного из российских учебников по аналитической химии.
Вряд ли сохранился его дом в Мелитополе.
Дом с уникальным зимним садом, химической лабораторией; дом, где обитателей всегда ровно в шесть утра будил колокольчик старого учителя.
Вставали рано. Неукоснительный порядок, воспитание, труд и честность царили в доме, хотя шуткам и веселью всегда было место. Многое мог бы вспомнить старый дом - свадьбы, церковные праздники, строгие будни, первые крики младенцев.

191...г. В воскресное утро, по центральной улице Мелитополя шла странная похоронная процессия. Вместе с иконами, провожающие несли Периодическую таблицу Менделеева.
- Кого хоронят? - спрашивали прохожие.
- Петра Гордиевского, - был ответ, и многие, крестясь, становились на колени.
Накануне, поздно вечером, старый учитель пришел домой, открыл буфет, налил себе водки, выпил, лег на диван и умер.
Банда малороссов, опустошавшая окрестности - разграбила школу.
Бандиты сожгли учебники, биологические препараты, самодельные таблицы, и шашками порубили оранжерею редких растений.

Прощаться со школьным учителем пришел весь город.

Смутные времена, кровавые времена, голодные времена.
Через город прошли красные, белые, зеленые....

- Выхожу утром - стоит повозка, вокруг толпа людей, - рассказывал дедушка. - К повозке привязана голая женщина, ободранный, коренастый мужик бьет ее по голове вожжами.
Кровь стекает по телу несчастной, издалека кажется, что она в красном сарафане…
Рядом, воины, одетые в рубища, поясняют толпе нормы поведения самостийной гражданки.

Мужиком на повозке был Нестор Иванович Махно...

- Представь себе украинский хутор, - продолжает свой рассказ дед, - днем обычные сельчане, но только пришла ночь - из сарая вытаскиваются пулеметы, привязываются к повозке, и в степь, искать приключений.

- Однажды ночью - стук в дверь. Мать открыла - стоит белый офицер, совсем молодой парнишка. Бледный, голодный, перепуганный. Всю ночь на кухне он чистил мундир, и на утро, съев тарелку домашней лапши, ушел в «комитет». Вскоре, за «комитетом» прогремели выстрелы.

Дом школьного учителя реквизировала очередная власть, и семья переехала в обычный крестьянский дом. Отца деда власти пощадили, что возьмешь с инвалида войны, вернувшегося с Первой Мировой войны с Георгиевскими Крестами на проломленной груди…

- Отец долго хворал, не мог даже взять меня на руки, мать выходила его.


- Помню вечер, отец с соседом сидят за столом, а мать готовит пирожки в крестьянской печке. Сосед, бывший белогвардейский офицер, негромко что-то рассказывает отцу. Дверь падает выбитая прикладами, ворвавшиеся бандиты, вяжут мужчин «козлом», и, гогоча, волокут в повозки немудреные пожитки.
Одноглазая бестия (описанная Толстым в романе «Хождение по мукам») сует единственный глаз в печку.
- Сами пирожки печете, а малыш голодный, - пьяно выговаривает он перепуганной маме.
- И давай мне пирожки в руку совать. Прыгнули на повозки, лошадей хлестнули, и след простыл.

Прошли года, дедушка вырос, стал комсомольцем. Участвовал в больших комсомольских стройках.
- Голодали страшно, работали от зари и до зари. Но были молодые, все шутки, песни - это и спасало.
Сидим в бараке и вдруг: – Гордиевский, тебе посылка.
От матери - значит, съестное! Разворачиваем - гусь жаренный, и конечно …протухший. Но места унынию нет, сразу шутки по этому поводу, как минимум на неделю. Хотя обидно, конечно...

- Выгнали из комсомола, как прадеда из семинарии.
В близлежащем селе свадьба. На свадьбу был приглашен поп, и комсомольскую ячейку послали предотвратить устаревшие, вредные для современного общества обряды.
Хитрые сельчане проявили находчивость, спрятали батюшку, а комсомолу предложили «немного отпраздновать».
Комсомольцы так «набрались» на свадьбе, что даже с батюшкой (вскоре появившимся) на брудершафт пили. Три дня «христианско-комсомольской» свадьбы, и как результат - на год исключение из комсомола.

Дед собирался стать строителем и стал. Правда, военным.
Дед прошел всю войну.
Дед был неоднократно ранен.
Дед воевал в Великой Польской Армии.
Дед участвовал в обороне Сталинграда.
Дед был на Курской Дуге.
Дед участвовал в Ясско-Кишиневской операции.
Дед дошел до Берлина.
Я горжусь своим дедом.

- Зимой раздевались и бутылкой давили вшей друг на друге. На морозе, у костра, аж треск стоял, - дед улыбается, но глаза его не смеются…

- В Германии были созданы специальные команды, подготавливающие местное население к встрече советских войск. Огромный дом, заходим. Перед входом лежат немецкие овчарки, а семья сидит за столом - отец, мать и дети.
Все мертвы, и люди и собаки. Отравлены...

На войне дед и познакомился с бабушкой.

- Захожу в землянку, а твоя бабушка под столом сидит. Сильный артобстрел, она уши зажала, трясется от страха.
Я и говорю: - Чудачка, ну разве спасет тебя стол, если снаряд в землянку попадет?

Так и познакомились…
Балашова Ульяна Марковна, дочь немецкого моряка и русской женщины из Подмосковья, была всю свою жизнь нежной и верной женой моему деду, для меня она всегда будет примером великой дружбы, нежности и любви.

В разгар войны дедушка опасно заболел, и отступавшие войска спрятали его на чердаке школы маленького городка, все понимали, что больной организм не перенесет дорогу.
Вместе с Анатолием Гордиевским остались несколько солдат и бабушка.
Вскоре в город вошли немцы, а в самой школе разместился командный пункт фашистов...

Много дней солдаты и бабушка провели на чердаке, укрывая стонущего в бреду дедушку; когда закончилась вода, они героически, по ночам, спускались вниз и пополняли запасы.

Незадолго до этого, по подозрению в связях с партизанами, был зверски замучен в Мелитопольском гестапо, отец дедушки, герой Первой Мировой войны.
После его смерти украинские националисты вбили в могилу металлический штырь...чтоб бунтовщик не поднялся.

- Ненависть, боль и гордость - мы прошли с ними всю войну. Ненависть к врагу, боль потерь, и гордость за свою страну, за несгибаемость, за отвагу...

- Был страх - страх смерти, страх физической боли.… Покажите человека, который спокойно будет смотреть на то, как вши покидают мертвое тело, как рвется в куски от снаряда тело твоего друга, как молодая связистка у орудийного расчета, под ураганным огнем, подносит сама снаряды, которые ранее с трудом поднимали три человека.

- Титаны выиграли войну: мужчины на фронте, женщины и дети в тылу, выиграли такой ценой, какую не платил еще никто в мире.
Ни идеология, ни политпросвещение этому не способствовали, люди воевали, воевали осознано, зрело. Мстили.
Жертвовали всем, и в первую очередь - своими жизнями.

Это слова моего деда и я знаю, что это – правда.

Я не буду рассказывать подробно о военных подвигах деда...
О них написано в газетах, книгах (в т.ч. см. Долматовский - «Автографы Победы»).
При взятии Бранденбургских ворот, поставив ствол пушки вертикально и взобравшись на него, под прицельным огнем противника, дед написал свое имя углем на стене. У самых хладнокровных бойцов кровь стыла в жилах, когда он совершал сей поступок.
- Я не имя свое писал, я фашистам окончательный приговор подписывал...

Дед воевал с такими людьми как Рокоссовский, был знаком с Жуковым.
После войны он участвовал в ликвидации сибирских банд формирований – иногда, после полигона, бабушке приходилось разрезать замерзшие сапоги на ногах, а говорить он мог только после доброго стакана водки.
Кадровый военный, вырастил четырех детей. Окончил военную академию, был коммунистом - свыше пятидесяти лет в партии.
Он строил город Кишинев, болел и переживал за него.

На старости лет он занялся моим воспитанием.

Дед любил поворчать.
Я никогда не был послушным.

Дед никогда не наказывал меня за непослушание.

Но за неправду, он мог нещадно наказать, и в первую очередь - своим презрением.
На фотографии, подаренной мне дедушкой, написано:
«…Моему внуку Денису, будь честным, добрым и обязательно честным…»
Слово «честным» встречается два раза.
Я не смог.
Прости, дедушка…

Свой рассказ я посвящаю годовщине Дня Великой Победы.
Я заканчиваю писать.
Кто знает, вдруг мой рассказ, навеянный воспоминаниями из детства, картинками, сохраненными в памяти, поможет вам осознать уходящее поколение?
Поколение титанов, не сломленных войной, но забытых нами...

Иногда я прохожу мимо дома, где жил дед.
Абрикос все так же стучит веткой в окно, словно просит о чем-то...
О чем?
Я не знаю...

Я знаю одно - когда мой сын подрастет, я приведу его сюда, и расскажу
историю о дедушке и внуке.
Быть может, я еще что-нибудь вспомню...

Обсудить