Борис Мариан: Я остаюсь молдаванином и государственником

Суд дал мне пять лет заключения с формулировкой «За антисоветскую агитацию и пропаганду, изготовление антисоветской литературы». А отечески заботливый прокурор, кстати говоря, требовал для меня восьми.

Его голос поражает неповторимыми, порой, рвущими душу, порой умиротворяющими, но всегда жизнеутверждающими обертонами. Мудрец и полемист, максималист, когда дело касается порядочности и чести, остросоциальный публицист, лирический поэт, настоящий, а не сочиненный в постсоветскую эпоху диссидент, он в свои 75 готов хоть до утра вести молодые споры о времени, о литературе, о предательстве и способности прощать, о том, что в жизни иногда происходят настоящие чудеса. Надо только верить…

Борис МАРИАН - человек, который верит в животворную силу поэзии.

У каждого своя правда

КОРР: Борис Тихонович, когда вы впервые соприкоснулись с поэзией?

Б.МАРИАН: Еще в раннем детстве. Хотя жили мы в приднестровском селе – казалось бы, какая уж там поэзия! Когда я родился, время было еще горячее, послереволюционное. Шла коллективизация, индустриализация - и все на костях…Но книги и стихи в моем детстве были – спасибо отцу Тихону Федоровичу, просвещенному крестьянину из села Малаешты, который всегда шел наперекор новой власти и не одобрял «генеральную линию». Потому был осужден, и отбывал первый срок на знаменитом Беломорканале. Хорошо, что вовремя скрылся, иначе бы расстреляли сразу. Отец читал мне вслух сказки Пушкина. Он-то и заронил в мою детскую душу первую искру поэзии, приохотил с шести лет к чтению.

Страсть к сочинительству проявилась во мне весьма своеобразно. Поначалу я сочинял хулиганские подражания народным припевкам-распевкам. Все они были полны неприличностями и тем, что ныне называют эротикой. Декламировал я их на посиделках, поэтому стал очень популярен среди сельской молодежи, а мой крестный дядя Никита обзывал меня Пушкиным…

КОРР: Эпоха формирует личность. Чем еще запомнилось вам то предвоенное время?

Б.МАРИАН: Ну не то чтобы запомнилась – мне до войны было всего-то семь лет, однако многое я узнал от родителей и односельчан, а вот военные и первые послевоенные годы наблюдал лично и осознанно…

Гигантский социальный разлом, возникший после революции 1917 года и разгоревшейся на просторах бывшей Российской империи гражданской войны, прошел и через нашу семью. Это драма всей моей жизни. Как я уже говорил, отец был прирожденный антибольшевик, а вот старший брат Александр стал пламенным защитником советской власти, комсомольцем. Более того, местным Павликом Морозовым: сообщал в ГПУ, затем в НКВД о «контрреволюционных» настроениях отца. Брат был воинствующий атеист, активист колхозного строительства. И притом честнейший, искренний человек. Он не сомневался, что, большевики строят справедливое государство и что весь мир надо большевизировать. О том, какие муки он испытывал, сталкиваясь на каждом шагу с несправедливостью, косностью и тупостью советской партийной бюрократии, я узнал много позже из его дневника, который брат вел с 11 до 78 лет, то есть до самой кончины. В этой огромной рукописи (две тысячи страниц мелким почерком!) поместились коллективизация и довоенные политические репрессии, вся Отечественная война с ее ужасами, послевоенные надежды и их крушение, драма разочарования в сталинском социализме – словом, вся советская действительность, увиденная глазами сельского набожного паренька, комсомольского активиста, колхозного председателя, фронтовика, пенсионера.

Брат никогда не врал, и отец всегда был честен, но у каждого из них была своя правда жизни, своя вера. Они оба живут во мне неутихающей болью.

Суд дал мне пять лет

КОРР: Должно быть, это мариановская фамильная черта – бурлить и разбрызгивать через край энергию жизни, энергию творчества?

Б.МАРИАН: Пожалуй, что так. Но это хорошо лишь тогда, когда энергия получает выход в нужном, позитивном направлении. Что я имею в виду? По окончании школы меня разрывали стремления, то ли пойти в науку, то ли в журналистику. Победила журналистика. И я поступил в Киевский государственный университет.

Энергия молодости вообще-то волшебная вещь, хотя и опасная. Многие прожигают жизнь в молодые годы, а мы, диссиденты-пятидесятники и шестидесятники, в основном, студенты, поверив Хрущеву-реформатору и устремившись вслед за ним перестраивать и демократизировать застойное советское общество, выплеснули свою энергию, через стены аудиторий. Мы жаждали перемен и движения вперед. Как же, культ личности разоблачен, ленинские нормы восстановлены будем строить социализм с человеческим лицом. Тогда-то я и составил программу переустройства советского общества. Вперед, ребята, за Никитой Сергеичем! И тут вдруг, как гром среди ясного неба, - в Будапеште студенческая молодежь подняла бунт против своего руководства сталинского типа, на их подавление брошены советские танки! Полилась невинная кровь. Мы возмущены, мы массово протестуем под лозунгом «Руки прочь от Венгрии!»…

Потом ласковый такой, голубоглазый прокурор с проседью, но с иезуитской душой, допрашивая меня, эдак по-отечески говорил: мол, Боря, ты, я вижу, хлопец честный... Не мог же ты сам всю эту антисоветскую ахинею сочинить – кто-то из старших надоумил. Да и на эти дурацкие протесты кто-то из-за кулис вас подбивал. Так назови негодяя – пусть он за тебя тюремную баланду похлебает! А тебя мы на волю отпустим. Небось, тот гад гуляет себе сейчас в ресторанах, молодых баб обжимает. Дескать, зачем тебе, Боря, ломать себе жизнь из-за какой-то сволочи!..

Суд дал мне пять лет заключения с формулировкой «За антисоветскую агитацию и пропаганду, изготовление антисоветской литературы». А отечески заботливый прокурор, кстати говоря, требовал для меня восьми.

Гулаговские «деды» сразу же придумали для нас новую масть – «студенты». В основном, действительно это были студенты, но к ним примыкали и вузовские преподаватели, и армейские офицеры и даже люди из рабочего класса. Честные, чистые ребята, даже не антисоветчики, а скорее анти-сталинисты, бросившиеся, по примеру Хрущева реформировать диктаторскую партийную систему. Естественно, среди нас было много начинающих литераторов, которые кучковались днем в рабочей зоне, по вечерам - в бараках, каптерках, читали друг-другу свои стихи, издавали тайно рукописные литературные альманахи. Еще тогда у меня появилось предчувствие, что эта гигантская империя по имени СССР, обречена на провал. Не может долго стоять строй, если честные и искренние патриоты сидят в тюрьмах, рассуждал я. Таким-то образом советская система сама лишила себя животворной энергии, сама губила ее источники.

Моя жизнь полна чудес

КОРР: Вам еще в советскую эпоху, на рубеже 70-х, несмотря на клеймо антисоветчика, удалось вернуться в поэзию и публицистику. Разве для того времени это не было чудом?

Б.МАРИАН: Моя жизнь вообще полна чудес. Как христианин, я считаю это божественной поддержкой. Она проявляется через замечательных людей, которые помогали мне на разных этапах моей жизни. Например, когда в 1963 году перестраховщики выгнали меня из газеты «Молодежь Молдавии», и я оказался на улице, главный редактор еженедельника «Култура Молдовей» поэт и фронтовик Петря Крученюк взял меня к себе литработником.

Еще большее участие в моей литературной судьбе принял Кирилл Ковальджи - ныне крупный московский писатель, наш соотечественник – бессарабец. Он помог мне поступить в Литературный институт в Москве. А вот по части творческой учебы мне там не повезло: меня определили в семинар Александра Жарова, тоже в прошлом известного поэта – современника Маяковского и Есенина. Он меня люто возненавидел, постоянно доносил в ректорат о моих с ним конфликтах, называя меня «антисоветской змеей» и требуя моего изгнания из института. Представляю, что он писал в ЧК на Маяковского и, тем более, на Есенина в 20-е годы! Настоящими моими наставниками в Литинституте были Евгений Винокуров и Илья Сельвинский – поэты высокой пробы своего времени, которые не лезли в политику и никого не подсиживали. Живое общение с ними дало мне намного больше, нежели занятия в «жаровском» семинаре.

Поклон Андрею Лупану

КОРР: Переводчик Борис Мариан известен не менее, чем поэт и публицист Мариан…

Б.МАРИАН: Переводы - это третья ипостась моего творческого самовоплощения, наряду с поэзией и публицистикой. С переводов молдавских поэтов на русский я и начал свою литературную работу. Настоящую профессиональную школу я прошел под руководством народного поэта Молдовы Андрея Лупана. Какие бы гадости ни говорили о нем некоторые из тех, кто, как говорится, «кушал с его ладони» в советские времена, Лупан - это величина в истории отечественной литературы! Он видел и знал многое из того, о чем стали говорить и писать лишь в начале девяностых.

Лупан был честный мужик – он покаялся перед народом за заблуждения молодости, написав потрясающее откровение в стихах – «Mea culpa», такое искреннее, что читать его без слез невозможно…После этого упрекать великого мастера в лакействе перед советской властью было бы низостью, однако новое руководство писательского союза 90-стых годов опустилось до нее, официально заявив, будто творчество Лупана не представляет никакой художественной ценности…

Познакомились мы с Андрей Павловичем году в 72-м, когда в Москве был запланирован выход его большого поэтического сборника, и он лично подбирал себе переводчиков, не доверяя московским халтурщикам, переводившим с любого языка по подстрочникам. Тогда еще у меня за плечами был небольшой багаж переводов, но зато из каких авторов! Из великого румынского романтика XIX века Михая Эминеску, кое-что из Александри и Кошбука. К слову сказать, именно Андрей Лупан приложил руку к тому, чтобы Эминеску, который у нашей партийной бюрократии долго числился в списке идеологически вредных и неиздаваемых, был издан в советской Молдавии в 1956 году. Помню, когда я впервые открыл этот сборник, я был потрясен. До того такой проникновенной и красивой поэзии на румынском языке не встречал, и мне сильно захотелось донести до моих университетских друзей-товарищей это поэтическое чудо, потому и взялся переводить Эминеску на русский и сразу понял, что это за адский труд.

Возвращаясь к личности Андрея Лупана, с которым мы сдружились в то время, хочу отметить, насколько полно его суровый, скромный и принципиальный характер передавался его поэзии. Потому, должно быть, он терпеть не мог поэтических красивостей. Однажды мастер посмотрел очередной мой черновой перевод, который, я полагал, вызовет у него одни восторги и сказал с некоторым стеснением, но все же весьма решительно: «Не надо так красиво! У меня была простая хата, обмазанная глиной с соломой, а у тебя получился мраморный дворец. Верни сюда шершавую лупановскую стенку!».

Когда 80-е застойные годы мы с братом Александром задумали издать отдельной книжкой фрагменты из его дневника за 1925 – 1955 годы, я попросил Андрея Павловича написать предисловие. Он внимательно прочитал рукопись, хмуро и долго отмалчивался и, наконец, отказался, сказав: «Борис! Я не могу подписать приговор своей молодости и своей жизни, потому что это страшно правдивая книга - она показывает страшную цену того социализма, который мы строили».

Вот такой человек был Андрей Лупан. Когда литературные генералы из нашего СП начали антилупановскую кампанию (увы, впереди всех был Григоре Виеру!), я выступил в его защиту, написав, что его критики уподобились прежним партийным гонителям поэта. Во-вторых, что ничего, кроме нескольких его действительно слабых злободневных вещей, они не читали, в-третьих, что лучшее из им написанного, стоит вне времени и вне политики.

«Я другой такой страны не знаю»

…Вот собирались недавно по воду переизбрания кишиневского примара обкуренные дурманом панрумынизма писатели и деятели искусства и говорят кандидату Дорину Киртоакэ - бездарному хозяйственнику и удачливому политикану: дескать, мы вас поддержим, но с условием, что вы снесите в Кишиневе все памятники советской эпохи, прикрутите гайки русскоязычным. У них, мол, слишком много печатных изданий, а на столичных улицах еще слышна русская речь! Это, скажу вам, похуже, чем было при румынах до 40-го! Те хоть не прикидывались демократами. А эти потеряли честь интеллигента, продают Молдову оптом и в розницу. До независимости они получали от советской власти квартиры, машины, путевки в дома творчества в обмен на идеологическое прислуживание, теперь получают подачки и пенсии из Бухареста за те же услуги. Но разве все эти писательские союзы еще сталинского пошиба не являются остатками советского тоталитаризма, против которого они якобы боролись? Да он до сих пор не выветрился у них из головы. Я другой такой страны не знаю, где бы творческая интеллигенция так ненавидела свою родину, свою историю, была бы так далека от собственного народа. Порой мне кажется, что это какая-то общественная психическая болезнь, которую нам подкинули из-за бугра…Нет, мне с такими не по пути – был и остаюсь молдаванином и государственником.

Дорогу молодым!

КОРР: Двадцатый век ушел в прошлое. Сегодня двадцать первый своими информационными вихрями уносит в утиль многое из того, что вчера было привычным. Каково на ваш взгляд состояние русскоязычной литературы и поэзии в Молдове?

Б.МАРИАН: У меня такое ощущение, что у нас утрачена связь времен. Молодая литературная поросль практически неизвестна. Если в публицистике и журналистике русскоязычного сегмента Молдовы все более или менее благополучно - есть и имена, традиции не прерываются, то в прозе и поэзии это далеко не так.

Литературный процесс словно начался с чистого листа. Не считая пятерки имен старшего и среднего поколения, на этом поле я не вижу сильных молодых игроков. Есть у нас два крупных журнальных проекта -- «Наше поколение» и «Русское поле», но они фактически разделили наших литераторов на две группировки, каждая из которых стремится доказать, что она лучше, профессиональнее, русскоподобнее. Может быть, это и неплохо - конкуренция вещь в целом полезная, но я вижу, что тут дело пахнет скандалом, потому что любые разборки, включая литературные, ведут к разобщению всей российской общины. Междоусобицы всегда вредили народам - это историческая аксиома.

Поскольку русскоязычный литератор в Молдове объективно лишен возможности по финансовым в основном причинам донести свое слово до читателя, то перспектива развития словесности в целом зависит от литературной «праматери», т.е. от России. Сегодня соответствующая поддержка идет, как мне кажется, по политическим каналам и попадает не к тем, кто стремится спасти русскоязычную культуру в Молдове, а к разного рода, политическим проходимцам, эдаким «профессиональным русским» в Кишиневе.

Убежден, Москве надо поддерживать не политические проекты, обогащающие русскоязычных аферистов, а срочно создавать систему обучения для молодых поэтов и писателей, какая была здесь в 50-70 годы, - для начала хотя бы школу-студию. Первым повел здесь мастер-классы в Литобъединении при «Молодежке» Кирилл Ковальджи. Позже эстафету передавали друг другу Константин Шишкан, Рудольф Ольшевский, Борис Викторов и другие поэты. Эта литературная мастерская, называвшаяся «Орбитой», вырастила многих местных хороших писателей. По-моему, такую традицию и практику надо возрождать. Это как-то компенсирует отсутствие литературной подготовки, сплотит молодежь, позволит выявить лидеров. А то ведь как страшновато сознавать, что на слуху у широко читателя нет ни одного имени юного дарования. Нет, в названных выше журналах порой встречаются проблески таких имен. Но упомянутая междоусобица тоже мешает их росту. Молодых втягивают в войну с конкурентами, вместо того, чтобы помогать им учиться мастерству и творить. Ведь время летит, а в сорок-пятьдесят лет поэтами не становятся – только графоманами!

КОРР: Мне представляется, что есть очень мощный резерв в деле воспитания русскоязычных литераторов Молдовы на базе филологических отделений в вузах и гуманитарных лицеях. Правда, для этого надо сделать самую малость – внести в учебные программы курс по изучению истории и современной русскоязычной литературы в Молдове, в рамках которого студенческая молодежь знакомилась бы также с произведениями того же Мариана, Савостина, Ольшевского, Шишкана, Павлова других известных современных литераторов страны. Это, во-первых. А во-вторых, возродить традицию переводов молдавских писателей на русский язык. Причем привлечь к этому процессу надо в первую очередь редакции здешних, уже названных мной журналов. И, конечно же, Москву, которая давным-давно перестала это делать. Назрела также необходимость создания крупного литературного объединения на базе филологического и журналистского факультетов одного из авторитетных столичных вузов – например, Славянского университета. Как вы на все это смотрите, Борис Тихонович?

Б.МАРИАН: Одобряю все, что не стоит на месте. Предложения толковые, но их осуществление зависит от способности к самоорганизации наших литераторов и, особенно, от ума и честности литературных менеджеров. Чем скорее они отойдут от политических коров, питающих их отравленным политическим молоком, тем здоровее и качественнее станет их творчество, тем прочнее – единство русской диаспоры. При всех упомянутых и неупомянутых загвоздках, верю, что в ближайшие годы на горизонте русскоязычной словесности Молдовы появятся яркие молодые таланты. Вы же знаете, что я верю в чудеса!

Михаил ЛУПАШКО

Enews.md

Обсудить