Историко-просветительский пост-6:Как Александр Пушкин бился за Бессарабию

Публикую очередной просветительский пост. На этот раз - историко-просветительский.
Российский политолог и историк Станислав Тарасов, начиная с 3 января, на сайте Regnum начал публиковать очень интересную и информативную серию статей, посвященную,условно говоря, трем темам - Внешней политике России в начале XIX века,Бессарабии 1820 года и Александру Пушкину.
На самом деле - широта охватываемых тем - намного больше.
До настоящего времени он уже опубликовал 6 статей и серия еще не закончена.
Предлагаю Вашему вниманию эти статьи...По мере появления последующих статей, я их буду добавлять в этот пост...

Отвлекитесь на время от наших молдавско-бессарабских узурпаторов, по ком плачет тюрьма, и обратите Ваше внимание на наше прошлое... Уверяю Вас, Вы - не пожалеете потраченного времени...Вас ждет весьма увлекательное чтение...
P.S. 22 января добавил седьмую и восьмую статьи...
P.P.S. 27 января добавил девятую статью...
P.P.P.S. 12 февраля добавил десятую и одиннадцатую статьи...
P.P.P.S.-2. 18 февраля добавил двенадцатую и тринадцатую статьи...
P.P.P.S.-3. 26 февраля добавил четырнадцатую,вероятно, последнюю статью...

Публикую очередной просветительский пост. На этот раз - историко-просветительский.

Российский политолог и историк Станислав Тарасов, начиная с 3 января, на сайте Regnum начал публиковать очень интересную и информативную серию статей, посвященную, условно говоря, трем темам - Внешней политике России в начале XIX века, Бессарабии 1820 года и Александру Пушкину.

На самом деле - широта охватываемых тем - намного больше.

До настоящего времени он уже опубликовал 6 статей и серия еще не закончена.

Предлагаю Вашему вниманию эти статьи...По мере появления последующих статей, я их буду добавлять в этот пост...

Отвлекитесь на время от наших молдавско-бессарабских узурпаторов, по ком плачет тюрьма, и обратите Ваше внимание на наше прошлое... Уверяю Вас, Вы - не пожалеете потраченного времени...Вас ждет весьма увлекательное чтение...

P.S. 22 января добавил седьмую и восьмую статьи...

P.P.S. 27 января добавил девятую статью...

P.P.P.S. 12 февраля добавил десятую и одиннадцатую статьи...

P.P.P.S.-2. 18 февраля добавил двенадцатую и тринадцатую статьи...

P.P.P.S.-3. 26 февраля добавил четырнадцатую,вероятно, последнюю статью...

Политолог Станислав Тарасов. Иллюстрация: ИА REGNUM

Политолог Станислав Тарасов. Иллюстрация: ИА REGNUM

Станислав Тарасов: Как Александр Пушкин бился за Бессарабию -

http://www.regnum.ru/news/1485765.html?forprint

http://pushkin.niv.ru/images/pushkin/pushkin_03.jpg

6 мая 1820 года по петербургской дороге в Москву и дальше на юг выехала карета. В ней находился молодой путешественник в возрасте 21 года, сотрудник Иностранной коллегии - ведомства иностранных дел - с чином коллежского секретаря Александр Пушкин, и его крепостной дядька Никита Козлов. По Белорусскому тракту до первой почтовой станции в Софии путников провожали лицейский друг Антон Дельвиг и родной брат лицеиста Михаила Яковлева - Павел Яковлев, сослуживец Пушкина. Тогда был такой обычай провожать до первой остановки отъезжающих в далекий путь.

В царствование Павла Первого было проведено упорядочение расстояний между почтовыми станциями Российской империи. Среднее расстояние было определено в 25 верст, плюс-минус 5. В результате станций стало меньше и после новой нарезки верст одни названия почтовых станций исчезли, другие появились. Так от Петербурга на интересующем нас маршруте осталась первая почтовая станция в городке София, где проводили замену лошадей. Она считалась станцией первого разряда с ночлегом и пропитанием. Там имелся каменный двухэтажный дом, где размещались контора и комнаты для приезжающих с двуглавым орлом на фронтоне, а также квартира почтмейстера; деревянный одноэтажный дом для почтальонов; почтовый сарай; конюшни на 18 и 28 стойл, навес, сеновал и ледник. Сохранившийся до наших времен в Царском Селе верстовой столб и сейчас показывает пройденные версты: "От Санкт-Петербурга - 22".

Каподистрия против Нессельроде

Известно, что воспитанник Царскосельского лицея Александр Пушкин 9 июня 1817 года получил назначение в Коллегию иностранных дел на должность переводчика с денежным содержанием семьсот рублей в год. В начале XIX века император Александр Первый провел реорганизацию высшего государственного управления России, и вместо коллегий были учреждены министерства. Одновременно его именным манифестом главам министерств было указано немедленно образовать канцелярии в министерствах. Созданная канцелярия МИД подразделялась на четыре экспедиции. Первая экспедиция ведала азиатскими делами, вторая - перепиской с Цареградской миссией и всеми внутренними делами, третья - "перепиской на французском языке с министрами в чужих краях и внутри государства", а также выдачей заграничных паспортов, четвертая - нотами и записками от иностранных министров. Каждую экспедицию возглавлял управляющий в должности коллежского советника (соответствовал чину VI класса). Также в МИДе были организованы и три секретные экспедиции. Первая - цифирная (шифровальная). Вторая - цифирная (дешифровальная), и третья - газетная (служба перлюстрации) и архив. В каком из департаментов МИДа работал Александр Пушкин? Историки еще на нашли ответа на этот вопрос, хотя он имеет принципиальное значение для понимания сути дальнейших событий.

Судя по сохранившейся переписке лиц из окружения Пушкина, в МИДе его непосредственным начальником называли этнического грека Иоанна Антоновича Каподистрия. Ко времени появления лицеистов в МИДе он в ранге статс-секретаря управлял МИДом и внешней политикой России совместно с этническим немцем Карлом Васильевичем Нессельроде, главой Коллегии иностранных дел. Как отмечали в своих донесениях европейские дипломаты, "Нессельроде был обычно связан с дипломатическим корпусом и вел официальные беседы, но ничего не предпринимал без господина Каподистрии, у которого тайком получал частную аудиенцию". В то же время они называли Российскую империю уникальной страной, поскольку она имела две внешние политики - восточную и европейскую.

В особом ведении Каподистрии находились отношения России с восточными странами, включая Османскую империю, а в ведении Нессельроде - сношения России со странами Запада. Первый считал, что Отечественная война 1812 года, громкие зарубежные походы русской армии, создание Священного союза императором Александром определили ограниченность европейских контуров русских пространств в цивилизационном отношении. Кстати, политические позиции Каподистрии нашли воплощение в конституции Царства Польского (1815), которая, обеспечивала гораздо более благоприятные условия для развития русской Польши, чем те, что были в самой Российской империи. Каподистрия участвовал и в составлении текста речи, произнесенной Александром в Варшаве 15 марта 1818 года, в которой было обещано распространить конституционные порядки "на все страны, Провидением попечению моему вверенные... когда начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости".

В то же время Каподистрия предлагал прочно закрепиться на достигнутых после Отечественной войны 1812 года позициях в Европе и продолжить геополитический тренд на юг с целью обеспечить выход к территории бывшей Византии с перспективой формирования политико-географического образа России в качестве мощной европейской державы с "фактором античного наследия". Тем более что в начале 19-го века Османская империя вступила в период долгосрочного упадка. Начался подъём национально-освободительного движения балканских народов (греков, болгар, валахов, сербов, черногорцев), в большинстве своём православных. С другой стороны, в это время в Османской империи усилились политические и экономические позиции Франции и Великобритании, которые, желая сохранить своё влияние, стали в своей реальной политике выступать за сохранение её территориальной целостности.

Это нашло выражение в плане Каподистрии относительно судьбы Османской империи, который предусматривал создание на месте владений Османской империи, и, в частности, на Балканах, суверенных православных государств под совместным покровительством "концерта великих держав" с последующей их трансформацией в "союз православных государств". Поэтому так называемая "петербургская империя" воспринималась им только в качестве продукта былого Века Просвещения, а западный вектор политики, определенный Петром Великим и Екатериной Второй, приверженцем которого являлся Нессельроде, он не считал перспективным, поскольку это не позволяло охватывать всю Россию в образно-символическом и проективном смысле. По сути Каподистрия вел дело к тому, к тому, что Российская империя должна была трансформироваться из "петербургской в московскую или нижегородскую республику" (как предлагал потом декабрист Пестель в "Русской Правде"), чтобы в новых геополитических условиях создать иные механизмы внешней политики для сохранения Россией своего православного цивилизационного блеска.

Нессельроде же считал, что если Османской империи предстоит разрушение, то должен произойти передел ее владений только между Австрией и Россией, и Санкт-Петербургу нужно по-прежнему оставаться символом европейской империи. Наличие двух принципиально отличающихся друг от друга концепций внешней политики, олицетворением чего являлись Каподистрия и Нессельроде, обострило борьбу в высших эшелонах власти, сказалось на умонастроениях в обществе. К тому же император Александр не демонстрировал готовность продолжать план либеральных преобразований в России, с чего он начинал свое царствование.

Молодому дипломату Александру Пушкину предстояло выбирать, на чью строну стать, или вообще покинуть МИД. Частные свидетельства П.A. Вяземского, К.Н. Батюшкова, А.И. Тургенева и других свидетельствуют о желании поэта поступить в начале 1819 года в военную службу. Другие письма показывают, что Пушкин впал в депрессию, ушел в разгул в кругу тогдашней золотой молодежи. Из застольных бесед за бокалом вина, когда развязывался язык, рождались многочисленные эпиграммы на графа Аракчеева, министра просвещения князя Голицына, других высокопоставленных вельмож. Потом эти эпиграммы, как свидетельствует один из современников, "...наскоро, на лоскутках бумаги, карандашом переписанные, разлетались в несколько часов огненными струями во все концы Петербурга и в несколько дней Петербургом вытверживались наизусть". Таковы были тогда настроения в обществе. Но вот что любопытно: современные пушкинисты ставят под сомнение авторство Пушкина под многими известными эпиграммами. В столице империи "застой и реакция", а на ее окраинах произносятся конституционные речи "республиканца" императора Александра.

Это был культ политики двойных стандартов, разрушающий империю. Плюс к этому, как писал мемуарист П.В.Анненков, наступило "царство блестящего дилетантизма по всем предметам и вопросам, сочетающееся с необычайной влюбчивостью в импортные идеи, которые прикрывали отсутствие образования и незнание национальной истории". Возникали тайные общества. Вначале у них не было политических целей: ставилась задача формирования общественного мнения, создание легальных благотворительных, литературных обществ, предполагалось продвигать во власть мыслящих, смелых и активных людей, чтобы именно они создавали общественное мнение по многим вопросам государственного устройства, могли занять как можно больше постов в армии и правительстве. Так, в 1816 году образовалось тайное питерское "Союз спасения" или "Союз истинных и верных сынов отечества" под руководством Никиты Муравьева. Постепенно общество разрасталось, и его цели становились разрозненными.

Вообще, реконструировать обстановку начала 20-х годов 19-го века применительно к Пушкину сложно. Сохранилось мало достоверных документальных сведений, они разрозненны и поверхностны. Написанная в разные годы мемуарная литература, эпистолярное наследие содержат очень противоречивые сведения о всех обстоятельствах, вызвавших поездку Александра Пушкина на юг. 19 апреля 1820 года Карамзин, к примеру, сообщает своему другу И.И. Дмитриеву, что Пушкин, "служа под знаменами либералистов, написал и распустил стихи на вольность, эпиграммы на властителей и проч. и проч.", и что ему пришлось выручать его из беды: расположить в пользу Пушкина императрицу Марию Федоровну, а также графа И.А. Каподистрию, непосредственного начальника Пушкина, пользовавшегося тогда большим влиянием у императора Александра. Однако П.И. Бартенев со слов П.А. Плетнева высказывает убеждение, что император Александр, знавший Пушкина еще в Лицее, по своим собственным соображениям принял решение отправить Пушкина в Новороссию к масону И.Н.Инзову, в 1820 году ставшему наместником русской Бессарабии. Причем это решение было принято после переговоров императора с директором Лицея, Е.А. Энгельдардтом.

Имеются еще два рассказа близких к Пушкину лиц - Ф. Н. Глинки и И. И. Пущина - о том, как он в апреле 1820 года был вызван к петербургскому генерал-губернатору гр. М. А. Милорадовичу для допроса. На предложение последнего представить нелегальные стихотворения, Пушкин, по словам Глинки, заявил: "Граф! все мои стихи сожжены! у меня ничего не найдется на квартире, но если вам угодно, все найдется здесь (указал пальцем на свой лоб). Прикажите подать бумаги, я напишу все, что когда-либо написано мною (разумеется, кроме печатного) с отметкою, что мое, и что разошлось под моим именем". "Подали бумаги, - рассказывает мемуарист, - Пушкин сел и писал, писал... и написал целую тетрадь".

Вот как об этом рассказывает Пущин: "Когда привезли Пушкина, Милорадович приказывает полицеймейстеру ехать в его квартиру и опечатать все бумаги. Пушкин, слыша это приказание, говорит ему: "Граф, вы напрасно это делаете. Там не найдете того, что ищете. Лучше велите дать мне перо и бумаги, я здесь же все вам напишу". Милорадович, тронутый этою свободною откровенностью, пожал ему руку. Пушкин сел, написал все контрабандные свои стихи и попросил дежурного адъютанта отнести их графу в кабинет". Эта тетрадь со стихами, по свидетельству Глинки, была представлена Милорадовичем императору Александру I. Дальнейшая ее судьба неизвестна. И была ли она вообще?

28 апреля А.И. Тургенев сообщал Вяземскому, что "Пушкин едет к генералу Инзову в Крым", и что "с ним поступлено по-царски в хорошем смысле сего слова", а 5 мая писал: "Участь Пушкина решена. Он завтра отправляется курьером к Инзову и останется при нем". Это сообщение имеет принципиальное значение, определяющее статус Пушкина в поездке на юг - курьер. 17 мая, уже после отъезда Пушкина, Карамзин сообщал князю Вяземскому: "Пушкин, быв несколько дней совсем не в пиитическом страхе от своих стихов на свободу и некоторых эпиграмм, дал мне слово уняться и благополучно поехал в Крым месяцев на пять. Ему дали 1.000 рублей на дорогу. Он был, кажется, тронут великодушием государя". И это сообщение Карамзина важно. Выходит, что Пушкин отправился на юг курьером всего на пять месяцев.

Другие приятели Пушкина сообщают, что Петр Яковлевич Чаадаев действовал в пользу Пушкина через Карамзина, а тот через императрицу Марию Федоровну на графа Каподистрию. Плюс к этому пригодились и хлопоты графа М.А. Милорадовича по просьбе Ф.Н. Глинки. Но тут рождается еще одна очередная интрига: Пушкин везет с собой указ императора о назначении Ивана Инзова наместником в Бессарабию и характеристику на самого себя, подготовленную Каподистрия. Через 12 дней, преодолев 1600 вёрст, Пушкин был в Екатеринославе (нынешний Днепропетровск). Если учесть, что в весенне-летние месяцы скорость передвижения в почтовых экипажах по тогдашним русским дорогам достигала 10-15 верст в час, а суточный пробег приближался в 100 верстам и чуть более, то выходит, что Пушкин просто очень спешил в свою "южную ссылку". Потом Чаадаев дружески выговаривал Пушкину за то, что уезжая из Петербурга, он не простился с ним.

Тайна генерала Инзова

Далее мы вновь оказываемся в зоне сплошных загадок. Начнем с того, что генерал Иван Инзов - внебрачный сын Павла Первого, то есть сводный брат императора Александра. Так считают некоторые исследователи. Из словаря Брокгауза и Эфрона следует, что Инзов родился в 1768 году, а не в 1777-ом, как гласит надпись на погребальной плите, то есть 9 лет разницы! В чём причина такого большого разрыва в датах? Кто были его родители? Юрий Тынянов назвал отцом Инзова великого князя Константина Павловича, исходя из того, что Павлу Первому в год рождения Инзова едва исполнилось 14 лет! Существует также мнение, что Инзов был незаконным сыном Екатерины Второй. К князю Ю. Н. Трубецкому, жившему в своём имении в Пензенской губернии, приехал старый его друг - граф Я. А. Брюс и привёз с собой маленького мальчика. Я. А. Брюс объяснил, что сможет раскрыть его тайну только перед смертью. Граф вскоре скончался,а князь Трубецкой ребёнка фактически усыновил. Инзову свою службу начал в 1785 г., участвовал в турецком, польском и итальянском походах, в Отечественной войне 1812 года - командир дивизии, участвовал в многочисленных сражениях. В 1818 году Инзов был назначен главным попечителем и председателем Попечительного Комитета о иностранных колонистах Южной России (Новороссии). Первоначально основной поток колонистов шел из Европы. Но после русско-турецкой войны 1806-1812 гг., когда к России по условиям мирного договора отошла Бессарабия, на юг России стали уходить участники выступлений против турецких властей. М.И.Кутузов, став главнокомандующим Дунайской армии, в апреле 1811 года обратился к желающим переселиться в Россию с заявлением, в котором им были обещаны для поселения свободные земли, избранные самими поселенцами, защита от действий местных помещиков, освобождение от податей и повинностей на несколько лет. После этого заявления, к примеру, к 1812 году количество переселившихся в Бессарабию возросло с 4 тыcяч - в 1809 году до 25 тысяч в 1815 году. Но потом не без участия Нессельроде начался отток переселенцев из Бессарабии обратно за Дунай. Каподистрия сделал все для того, чтобы подорвать в глазах императора Александра авторитет сотрудников Нессельроде, когда организовал начале мая 1818 года объезд императором Бессарабской области. Тогда к Александру подпустили депутацию болгар-переселенцев, изложивших свои обиды. Реакция императора была немедленной: часть чиновников лишили постов, жалобы поселенцев передали на перепроверку в Министерство внутренних дел. В марте 1819 года Инзов представил Александру "Рапорт", который предусматривал восстановление льгот и привилегий, установленных ещё Екатериной Второй. 29 декабря 1819 года последовал указ императора, который даровал права и преимущества задунайским переселенцам как иностранным колонистам. Обещались беспошлинная продажа вина, табака, освобождение от военной службы, свобода вероисповедания и многое другое.

Миссия Пушкина Так что поездка Пушкина к Инзову с указом о его новом назначении наместником Бессарабии протекала по какому-то плану, разработанному еще в МИДе графом Каподистрия, и была обставлена внешне как "южная ссылка". Слава и слухи о Пушкине шли своею дорогою, а дело исполнялось им по высочайшему повелению. Существует еще одно подтверждение того, что Пушкин ехал на юг с определенной миссией. За две недели до принятия решения императором о переводе Пушкина на юг, когда о его отъезде из Санкт-Петербурга ничего не было известно, директор одного из департаментов МИДа Н.И. Тургенев 23 апреля 1820 года сообщал русским дипломатам в Константинополь: "Пушкина дело кончилось очень хорошо. У него требовали его оды и стихов. Он написал их в кабинете графа Милорадовича. Как сей последний, так и сам государь сказали, что это ему не повредит и по службе. Он теперь собирается ехать с молодым Раевским в Киев и в Крым". 5 мая 1820 года в Константинополь из российской столицы следует еще одно письмо: "Пушкин завтра едет к Инзову. Государь велел написать всю его историю, но он будет считаться при Каподистрии".

Но обстоятельства сложились иначе. Шла подготовка к конгрессу пяти союзных держав в Троппау, где предстояло обсудить вопрос о неаполитанской революции. Уже на этом этапе разворачивалась борьба между Россией и Австрией. Каподистрия полагал, что Австрию не следует допускать к решению политических вопросов на Апеннинском полуострове без участия России, Пруссии, Франции и Великобритании. В его записке от 21 октября 1820 года "законность вмешательства, вплоть до применения насильственных средств, признавалась лишь при условии согласия всех пяти союзных держав". Предложения Каподистрии, особенно о конституционной форме правления в Неаполе, вызвали резкое недовольство австрийских представителей. К тому же позиция Каподистрии перестала встречать поддержку со стороны Александра, стремившегося к более тесному сближению с Австрией. Это свидетельствовало об усиления при дворе влияния Нессельроде. Вскоре в Петербурге поползли слухи о готовящейся войне России с Османской империей. Инструкции на этот счет содержали и документы, которые вручил Пушкин 17 мая 1820 года генералу Инзову. Правда, сам курьер не предполагал, что ему придется надолго задержаться на юге.

Станислав Тарасов: Заговор Каподистрия и Ипсиланти против Бессарабии -

http://www.regnum.ru/news/1485978.html?forprint

Секретная встреча в Киеве

14 мая 1820 года через Великие Луки, Витебск, Могилев, Чернигов Пушкин прибыл в Киев. Краеведы 19-го века так реконструировали впечатления, которые мог получить поэт в этом историческом городе: "Чем ближе приезжаешь к Киеву по Московской дороге, то уже от города Козельца нечувствительно ко Днепру становится земля покатее, лесистее и песчанее; за двадцать пять верст открывающиеся верхи Киево-Печерской лавры заменяют досаду скучного пути. Наконец, переехав песчаную перед Киевом насыпь и спустившись на днепровский луг, открывается в длину все пространство городских частей. Утесисто возвышенные горы, унизанные многими церквями, особливо позлащенная лавра, между тем монастырские и другие белеющие к солнцу здания, а в праве видимый у подошвы гор стелющийся ко Днепру многолюдный Подол, представляют воображению древнее его величество и достойное местоположение престольного града". Конечно, Пушкина могла удивлять и восхищать архитектура украинского барокко, нравы горожан и атмосфера стольного града Киевской Руси. Но это - лирика.

В 1820 году Пушкин написал всего шесть писем малозначительного содержания. Кроме последнего - брату Льву 24 сентября из Кишинева - с описанием поездки в Крым и на Кавказ вместе с семьей генерала Николая Николаевича Раевского. Но факт встречи в Киеве с генералом Отечественной войны 1812 года он не описывал, хотя у пушкинистов он не вызывает сомнений. Молчал и генерал Раевский, который в почти ежедневных письмах к старшей дочери Екатерине подробно описывал свое житие-бытие того периода. Но если внимательно вчитаться в письма Раевских, возникает подозрение, что план встречи в Киеве с Пушкиным был обговорен заранее. Что могло сближать молодого дипломата Пушкина, литературная слава которого еще только набирала силу, и прославленного генерала, и почему в МИДе придавали особое значение киевской встрече? Приветливость и гостеприимную поддержку, которую генерал-аншеф Н. Н. Раевский оказал молодому Пушкину, нельзя объяснять интересом к его поэтическому дару. Стихи тогда писали многие.

Кстати, когда в 1829 году Раевский умер, Пушкин 18 января 1830 писал именно генералу от кавалерии, шефу жандармов и одновременно Главному начальнику III отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии графу Бенкендорфу: "Весьма не вовремя приходится мне прибегнуть к благосклонности вашего превосходительства, но меня обязывает к тому священный долг. Узами дружбы и благодарности связан я с семейством, которое ныне находится в очень несчастном положении: вдова генерала Раевского обратилась ко мне с просьбой замолвить за нее слово перед теми, кто может донести ее голос до царского престола. То, что выбор ее пал на меня, само по себе уже свидетельствует, до какой степени она лишена друзей, всяких надежд и помощи. Половина семейства находится в изгнании, другая - накануне полного разорения. Доходов едва хватает на уплату процентов по громадному долгу. Г-жа Раевская ходатайствует о назначении ей пенсии в размере полного жалованья покойного мужа, с тем, чтобы пенсия эта перешла дочерям в случае ее смерти. Этого будет достаточно, чтобы спасти ее от нищеты. Прибегая к вашему превосходительству, я надеюсь судьбой вдовы героя 1812 года - великого человека, жизнь которого была столь блестяща, а кончина так печальна, - заинтересовать скорее воина, чем министра, и доброго отзывчивого человека скорее, чем государственного мужа".

Пенсия была назначена. Николай Путята, литератор, с 1823 года адъютант генерал-губернатора Финляндии А. А. Закревского, пишет в своей "Записной книжке", что "посредником милостей и благодеяний для Пушкина являлся граф Бенкендорф, начальник жандармов. К нему Пушкин должен был обращаться во всех случаях". Это говорит о том, что существовала несомненная связь по линии генерал Раевский - Пушкин - Бенкендорф.

Краеведы установили, что Николай Раевский жил в Киеве, где был расквартирован вверенный ему 4-й пехотный корпус, по трем адресам. Сначала - как и все военные губернаторы Киева - в Царском дворце. Потом, в 1819 году, как утверждали, не без участия губернатора во дворце случился пожар. После этого Раевские перебрались в дом Максима Гудим-Левковича, где прожили до августа 1821 года, а потом переехали в дом полковника Андрея Иванова. Сейчас домом Раевских в Киеве считается особняк на улице Грушевского, 14. По одной из версий историков, именно здесь в 1820 году состоялась встреча Пушкина с Раевским. Но дотошные украинские историки-архивисты установили, что к моменту приезда Пушкина в Киев генералу Раевскому было предоставлено специально нанятое помещение в частном доме, выходящем на нынешний Крепостной переулок. Теперь на его месте стоит более позднее здание по улице Институтской, 29. Этот факт они называют загадкой. Если это действительно "загадка", то она очень многозначительна.

Зачем Бессарабии наместник

Пушкин и генерал Раевский, если судить по многим косвенным данным, два дня обсуждали на встрече в Киеве политическую ситуацию, складывающуюся тогда на юге Российской империи. Известно, что Пушкин созрел умственно необычайно рано. Известны проницательные слова Жуковского: "Когда Пушкину было 18 лет, он думал, как 30-летний человек; ум его созрел гораздо раньше, чем характер". Разговор шел на равных. Говорить было о чем. С 1711 под 1812 годы Бессарабия пять раз занималась русскими войсками. Бухарестский мирный договор 1812 года - договор между Российской и Османской империями - завершивший Русско-турецкую войну 1806-1812 годов, состоял из 16 гласных и двух секретных статей. Согласно четвёртой статье Порта уступала России восточную часть Молдавского княжества - территорию Пруто-Днестровского междуречья, которая и стала называться Бессарабией. К России отходили крепости Аккерман, Бендеры, Измаил, Килия и Хотин. Остальная часть княжества осталась под турецким господством. Граница между Россией и Портой была установлена по реке Прут до соединения ее с Дунаем, а затем по Килийскому руслу Дуная до Черного моря. Таким образом Россия получала статус придунайской державы. Секретные статьи предоставляли в пользование России полосу морского побережья Кавказа, протяженностью 40 верст.

Что касается так называемых дунайских княжеств - Молдавии и Валахии - то согласно заключенному после русско-турецкой войны 1768-1774 годов Кючук-Кайнарджийскому мирному договору, им предоставлялась автономия, а России - право официального покровительства над ними. Заметим, что термин "дунайские княжества" впервые был введён в обиход в Австрийской империи для их описания после подписания Куйчук-Кайнарджийского договора 1774 года. (В 1860-х годах они объединились в единое государство - Королевство Румыния.) По принятому султаном "в разъяснение" Кючук-Кайнарджийского мира акту (хатти-шерифу), никто из турецких должностных лиц не имел права пересекать границы княжеств. Это положение в полной мере относилось и к вооруженным силам. Однако территория княжеств по-прежнему входила в состав Османской империи, и Россия тоже не имела права вводить туда свои войска. Поэтому назначение генерала Ивана Инзова наместником в Бессарабии выглядело очень загадочным. Эта область в силу малой территории и малочисленности населения не могла составить отдельного наместничества. Речь шла, возможно, о начале какой-то новой геополитической игре в регионе.

В 1816 году в Бессарабии была введена должность полномочного наместника. Первым полномочным наместником края был назначен генерал-лейтенант А. Бахметьев, одновременно исполнявший обязанности наместника Подолья. К нему по протекции Каподистрия был переведен "на подмогу" Екатеринославский гражданский губернатор этнический грек И. Х. Калагеоргий. Но отношения у него с Бахметьевым не сложились, поскольку два сановника представляли разные группировки в имперской высшей администрации. Бахметьев старался отстранить Калагеоргия от дел, тот обвинял Бахметьева в том, что он будто бы игнорирует выборные принципы, которые был призван ввести. Калагеоргий также считал, что гражданский губернатор не должен напрямую подчиняться наместнику и стремился избавиться от его опеки. Речь шла о разных подходах к управлению Бессарабией, ее будущей судьбе.

Тогда же Михаил Сперанский составил проект учреждения наместничеств. Вся империя разделялась на 12 наместничеств, по 3-4 или более губерний в каждом; главное управление в каждом наместничестве поручалось наместнику и его совету, который "в малом размере должен представлять комитет министров"; власть наместника должна былы обнимать все части высшего управления, не только судебного, полицейского и хозяйственного, но духовного и учебного; устройство губерний следовало оставить на прежнем основании, но в каждой губернии учредить губернский совет по примеру наместнического.

В начале 1818 года был издан "Устав об образовании Бессарабской области", утвержденный Александром I. Этим законом вводились новые правила в администрировании и учреждался областной суд. Административное устройство края многим приближалось к существовавшему в России, за исключением Верховного Совета, которому принадлежала высшая административная и судебная власть. Кстати, логика наместничества была воплощена и в "Государственной Уставной Грамоте Российской Империи", разработанной в 1819-1821 годы канцелярией Н. Н. Новосильцева. Империя разделялась на большие области (наместничества), состоявшие из нескольких губерний "по мере народонаселения, расстояния, обширности и смотря на нравы, обычаи и особенные или местные законы, жителей между собой сближающие". Центральные государственные органы - исполнительные, законодательные и судебные - дублировались на уровне наместничеств. Законодательные органы последних - Сеймы наместничеств - участвовали в разработке местных законов, окончательное утверждение которых зависело исключительно от государя. В то же время Бессарабская область в силу малой территории и малочисленности населения все же лишалась статуса наместничества. Но этот проект так и остался на бумаге.

Тем не менее, у многих современников, как и у Пушкина и генерала Раевского, складывалось устойчивое ощущение того, что Александр I стремился преобразовать Россию, вводя федеративные начала в управление за счет создания конституционных автономий. Но против того выступили многие высокопоставленные петербургские сановники из так называемой "русской партии". В частности, министр финансов А. Д. Гурьев заявлял, что "опасно посевать семена разнообразных интересов и вводить начала федеративной системы в стране, которая всегда была унифицированной".

Но император Александр гнул свою линию. Выдавая инструкции послам, он писал: "Я должен одобрить у других то, что я счел необходимым ввести у себя. Вы приведете в пример национальную организацию, данную великому княжеству Финляндскому, Бессарабии и Царству Польскому... как неоспоримое доказательство возможности объединить желаемый веком образ правления с принципами порядка и дисциплины...". О Царстве Польском и Финляндии тогда поговаривали, что император Александр готовится предоставить им независимость. Теперь потенциально к этому ряду прибавлялась и Бессарабия. Поэтому повышенный интерес вызвало все то, что происходило в приграничных придунайских княжествах.

Крупная игра Каподистрия

В придунайских княжествах Стамбул использовал уникальную систему управления, назначая на посты господарей глав семейств греков-фанариотов. Так в 18 - начала 19 веков называли жителей стамбульского квартала Фанара в Османской империи, которые пользовались значительными привилегиями, в том числе на занятие высоких постов в администрации империи. Вводя фанариотов в статус этнического "правящего меньшинства", турки выдавливали из политики представителей двух валашских - Раковицэ и Каллимаки, одной албанской - Гика и одной греческой - Маврокордат - семей. Это максимально приближало положение Дунайских княжеств к статусу османских провинций. Формально правители княжеств избирались местными боярами, а затем утверждались султаном в Стамбуле. В то же время господари Валахии и Молдавии в начале 19-го века видели себя уже в роли наследников византийских кесарей. На вооружение была взята "Мегали Идеа" - "Великая Идея" - имперская судьба греческого народа. При этом отдельные фанариотские деятели, чувствуя ослабление мощи Османской империи, вынашивали планы реставрации Византийской империи.

В Стамбуле это видели и пытались чаще проводить замену господарей, чтобы лишить их возможности проводить сколько-нибудь последовательную политику. В итоге господари теряли уверенность в своем будущем и все больше засматривались на Россию и другие европейские страны. В результате Османская империя фактически утрачивала "имперскость", если под последней понимать гетерогенность ее политико-административного пространства, способного включать в себя максимально разнообразные уклады и интересы. Но были очевидные угрозы и для Российской империи.

В 1818 году Молдавия и Валахия стали заметным очагом деятельности греческих революционеров. В сентябре 1818 года руководящий комитет общества "Филики Этерия" принял решение официально просить Каподистрию, являвшегося ближайшим советником Александра I в балканских делах, войти в его состав. Переговоры было поручено вести Э. Ксантосу. В 1820 году он встретился в Петербурге с Каподистрией, чтобы уговорить его лично возглавить восстание. Последний советовал ничего не предпринимать, пока "не произойдет благоприятный для Греции поворот в европейской политике". Но он же содействовал появлению на политической сцене генерал-майора русской армии Александр Ипсиланти, потомка одного из молдавских господарей. 12 апреля 1820 года Ипсиланти подписал с этеристами соглашение.

Пушкин получил сведения о готовящемся прибытии Ипсиланти на юг России для встречи с эмиссарами из Греции, о его намерении посетить Одессу, где хранилась солидная военная казна революционеров, собранная местными и таганрогскими греками, и оттуда перебраться в Дунайские княжества. Это был новый и несколько неожиданный сценарий действий этеристов. Прежний заключался в том, что Ипсиланти должен был отправиться в Триест, где, набрав наемников, в ноябре 1820 года высадиться в одном из прибрежных пунктов Майны и поднять восстание греков. Именно для этой цели Ипсиланти получил заграничный паспорт за подписью Нессельроде. Но ситуация изменилась. Весной 1820 года резко обострились отношения между Али-пашой Янинским и Стамбулом. Еще в 1817 году Али-паша вошел в контакт с британцами, шантажируя их ростом греческого национализма. Те помогли ему создать небольшое государство, простиравшееся от Дурреса до залива Арта, что стало вызывать опасения у турецкого султана. В начале 1820 года султан Махмуд Второй собрал пятидесятитысячную армию и отправил ее на осаду Янины. При этом он отозвал войска из Болгарии и Фракии. К тому же турки оказались ослабленными и в придунайских княжествах: в Браилове, к примеру, их было только 700 человек, а крепости по правому берегу Дуная были почти лишены гарнизонов и припасов. Ипсиланти мог воспользоваться ситуацией.

В марте 1819 года в "Вестнике Европы" было опубликовано любопытное письмо к редактору из Бухареста. Прежде всего, автор сетовал на то, что в России мало достоверных сведений о придунайских княжествах, хотя они "часто русскими посещаемы". И далее пишет: "Князь Иван Караджа, а не Караджи, бывший Господарем Валахским, столько же Коллимахи, сколько на примере Князь Туркистанов может быть Князем Хованским. В последнюю войну с Турциею нынешний Господарь Молдавии был взят Русскими войсками в плен и проживал в Харькове, где многие его знают. Господаря Валахского и Молдавского Порта не может смести в силу статьи Бухарестского трактата, сменить прежде окончания семилетнего правления; и так Караджа сего не мог бояться, а разве что обманом, или хитростию был бы предан смерти - но и етого, думаю, в настоящее время он опасался. Зная о каверзах первого Драгомана Порты Оттоманский, своего зятя Михайла Суцо, он боялся, чтоб его не заставили дорого заплатить по окончании семилетнего правления (оно кончилось бы в будущем июне месяце) за нажитые им сокровища, которыми, по видимому, мало делился. Князь немедленно собрал диван, сдал правление одному из знаменитейших бояр. За месяц до отъезда Караджи всем известно было его намерение. Он дивана не созывал, а просто со всею своею фамилией в четвертом часу по полудни отправился близлежащую деревню Баниасо, оттуда отправился по дороге, ведущей к городу Плоешти, а оттуда в Трансильванской город Кронштад, по здешнему Брашова. Он теперь находится в Женеве, с ним жена его, две дочери Ралу и Смарагда, сын Бейзаде Константин, два зятя Греки Фаналиоты. Большой сын Князя, Бейзаде Георгий, до сих пор покойно поживает в Константинополе. На сих днях ожидаем сюда вновь назначенного Господаря, Александра Суцо; он женат на дочери старого Каллимахи, и был уже некогда Господарем Молдавским, потом назначен вместо Князя Ипсиланта Господарем сюда, но был принужден удалиться, когда сей вместе с Российскими войсками сюда возвратился".

Приведем еще одну важную информацию из журнала Northamerican review 1828 года: "Семилетнее время, как мы уже заметили, от Порты назначено было периодом княжения по обычаю Турецкому; ибо и Паши, по истечении сего срока, перемещаются или и совсем оставляются от службы. Для Караджи такому сроку надлежало кончиться 1819-го. Но еще в предыдущем годе, по некоторым признакам угадывая, что Порта вознамерилась, посредством шелкового снурка, положить конец его правлению, он со всем семейством своим убежал в Седмиградскую область; оттуда, через Австрию приезжал в Россию; наконец поселился в Тоскане, где живет доныне. При отбытии из Валахии в свите его находился Александр Маврокордато, который при первом восстании немедленно отправился из Италии в Грецию, где с того самого времени доныне продолжает играть важную роль. После Караджи принял Господарство Александр Суццо, глава Греческой фамилии того же имени, фамилии неприязненной Ипсилантиям, и которая своими происками до 1806 года немало, как изо всего видно, содействовала тому, что Ипсиланти должен был удалиться из Константинополя в Россию".

Таким образом, Ипсиланти получал реальную возможность разыграть в Валахии "карту" господаря Суццо. Но достигнуть успеха можно было только в том случае, если бы его поддержала Россия. Ипсиланти, зная, что Турция не имеет права вводить свои войска в Дунайские княжества без согласия России, полагал, что при восстании в придунайских княжествах Порта непременно отправит свои войска для усмирения возмутившихся. То есть нарушит договор, что даст право России объявить ей воину. Прецедент уже был: в 1806 году поводом к войне России с Османской империей явилось смещение султаном со своих постов правителей Валахии и Молдавии по настоянию прибывшего в Константинополь наполеоновского генерала Ф. Себастиани. Это было нарушением прежних договоров между Россией и Османской империей, по которым правители Дунайских княжеств могли назначаться и смещаться только с согласия России. Султан, опираясь на помощь Франции, стремился к реваншу - к возвращению Крыма. Тогда он демонстративно закрыл проход через черноморские проливы российским судам. Османская империя во времена Пушкина уже была в состоянии надлома, но еще сохраняла свое величие. Вот почему вскоре Пушкин после встречи с генералом Раевским отправился в интригующую и не разгаданную до сих пор поездку в Крым. Об этом в следующем очерке.

Станислав Тарасов: Битва за Бессарабию: Пушкин против Каподистрия -

http://www.regnum.ru/news/1486143.html

Паралич губернатора

17 мая 1820 года Пушкин приехал в Екатеринослав. Карты почтовых трактов Российской империи начала 19-го века позволяют точно называть станции, которые проезжал поэт: Верхнеднепровск, Романково, Таромское, Сухачевку, Диевку, Новые Кайдаки. Так он оказался в городе, который был старше его всего на 12 лет, но уже считался административным центром большой Екатеринославской губернии, раскинувшейся тогда от Дона до Ингула, на юге - до Азовского моря. В Малом энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона указывается: "правильное заселение края началось с половины 18-го столетия; до того здесь кочевали разные народности. Русские (казаки-запорожцы) появились здесь в 15-ом веке. Губерния образована в 1803 году".

Краеведы, учитывая, что Пушкин не оставил письменных впечатлений, которые мог произвести на него Екатеринослав, считают, что он мог видеть только заспанный, маленький провинциальный городок, по заросшим сорняками улицам которого бродили стреноженные лошади, свиньи, коровы и рылись в мусоре курицы. Считается, что первым заложенным зданием в Екатеринославе был Преображенский собор, а первым построенным - Потемкинский дворец. К моменту приезда Пушкина резиденция князя Потемкина, некоронованного короля южных владений Российской империи, была в руинах: крыша провалилась, полы сгнили, сад заброшен. Но Потемкин так и не успел побывать в этом дворце - умер в бессарабской степи.

Конечно, при проявлении здесь исторической любознательности, Пушкин мог бы многое вспомнить и описать. К примеру, что именно у этого берега Днепра Екатерина Вторая ступила на землю с галеры во время своего путешествия по югу страны в 1787 году, о том, как был поставлен первый из тех каменных столбов, которые на дороге в Крым встречались через каждые семь верст. Это была так называемая "екатерининская миля". Увы, всего это в письменном наследии Пушкина нет. У него были иные задачи. Напомним, что на юг он был направлен дипломатическим курьером всего на пять месяцев. Если вести отчет от мая месяца, то срок его командировки истекал в сентябре 1820 года. В Екатеринославе Пушкин пробыл 18 дней - до 5 июня, момента отъезда на Кавказ и в Крым. Но и в Екатеринославе он создал тайну, которую можно разгадать, если выстраивать события в хронологической последовательности.

Но сначала выстроим диспозицию. В Екатеринославе губернатором был Иван Христофорович Калагеоргий, ранее вступивший в схватку с наместником Бессарабии Бехметьевым, и проигравший ее. Там же, как в Одессе и Кишиневе, размещалась контора "Попечительского комитета по устройству колонистов южной России", которой руководил генерал Иван Инзов. Дом, в котором он жил сохранился до сих пор: солидный особняк, над которым, правда, уже в ХХ веке вырос второй этаж, а само здание раздалось в ширину. Но окна, перекрытия, фасад - те же. Мог ли генерал Инзов оставить жить на несколько дней в этом доме дипломатического курьера из Санкт-Петербурга? Да, мог. Тем более, что если исходить из доминирующей версии пушкинистов, поэт вручил ему утвержденную императором Александром Первым депешу от Коллегии иностранных дел, извещавшую о назначении его полномочным наместником Бессарабского края. Но в "Материалах для биографии А. С. Пушкина", составивших первый том анненковского издания сочинений поэта, который вышел в свет в начале 1855 года, незадолго до смерти Николая I, говорится следующее: "Почти в одно время с прибытием Пушкина генерал Инзов назначен был исправляющим должность полномочного наместника Бессарабской области, причем и самый комитет о колонистах переведен в Кишинев - главный город области. Генерал Инзов говорил, что и новое назначение, и вновь определенный чиновник равно озаботили его и заставили не раз призадуматься о своих обязанностях".

Известно, что Николай Первый основательно подчистил архивы времен Александра Первого, часто выступал чуть ли не в роли первого цензора исторических работ. Так что замечание П.В. Анненкова о том, что Инзов был извещен до приезда Пушкина о своем назначении на пост наместника Бессарабии и что он был озабочен "вновь определенным чиновником" выглядит многозначительно.

Так что же привез в своем бауле Пушкин Инзову? Вот что пишет в этой связи Юрий Михайлович Лотман: "Пушкин направлялся в Екатеринослав, где в это время находилась резиденция начальника иностранных колонистов на юге России Инзова. Однако начальник Пушкина, либеральный министр граф Каподистриа в письме Инзову изложил все "либеральные вины" дипломатического курьера". Можно предполагать следующее: Каподистрия, возможно, с одной стороны, извещал Инзова о уже принятом решении зачислить Пушкина в аппарат наместника "вне штата" (такой информацией располагают пушкинисты), с другой - выражал ему политическое недоверие, рекомендовал Инзову отправить Пушкина назад в Петербург. Заметим, что в аппаратном смысле эта операция была проведена безупречно. В письме Инзову статс-секретаря Коллегии по иностранным делам Каподистрия по поводу Пушкина пишет следующее: "Удалив его на некоторое время из Петербурга, доставив ему занятие и окружив его добрыми примерами, можно сделать из него прекрасного слугу государства или, по крайней мере, писателя первой величины... Соблаговолите просветить его неопытность". И подпись Александра I "Быть по сему". Ключевой фразой в этом послании является "удалил его на некоторое время".

Сюжетная сторона взаимоотношений Каподистрия - Инзов фактически не прописана пушкинистами. Инзов являлся протеже статс-секретаря Коллегии по иностранным делам. Сохранилась и некоторая переписка между этими двумя личностями относительно Пушкина. Но большей частью хронологически она относится к более позднему периоду, когда Каподистрия забрасывал Инзова запросами относительно поведения Пушкина. И получал в целом позитивные отклики. В своем "Воображаемом разговоре с императором Александром I" Пушкин писал, что "генерал Инзов - добрый и почтенный старик", "русский в душе", "доверяет благородству чувств, потому что сам имеет чувства благородные", что он "со всеми вежлив", "не опрометчив, не верит пасквилям". На основе этого историки описывают генерала Инзова в образе "добродушного, увлеченного мистикой администратора". Но когда позже Пушкин столкнулся в противостоянии с Новороссийским генерал-губернатором Михаилом Семеновичем Воронцовым, который поднял вопрос об его удалении из Одессы, то Воронцов в своем письме в МИД сослался на досье, предоставленное ему генералом Инзовым: "Одесса, 24 марта 1824 г. Его сиятельству графу Нессельроде. Граф! Ваше сиятельство осведомлены об основаниях, по которым молодой Пушкин был послан несколько времени тому назад с письмом графа Каподистрии к генералу Инзову. При моем приезде сюда этот генерал, если можно так выразиться, вручил его мне..". Инзов помогал Воронцову осуществить в отношении Пушкина тот сценарий, на который он не решился сам, или ему помешали определенные обстоятельства.

Но вернемся в Екатеринослав. Видимо, генерал Инзов общаясь с Пушкиным, дал ему понять о наличии неблагоприятной для него рекомендации из Санкт-Петербурга. Если мы примем эту версию за основу, то дальнейший ход событий вписывается в логику процесса. Начнем с того, что местные краеведы утверждают, что Пушкин в Екатеринославе остановился в доме Тихова, который содержал едва ли не лучший в то время постоялый двор. Затем по непонятным причинам он переехал на Мандрыковку (Цыганский кут). По одной из версий, через несколько дней после прибытия в Екатеринослав Пушкин получил приглашение на бал, устроенный губернатором в честь назначения Инзова на новую должность, а не в его честь, как утверждают многие историки. В моде тогда были белые лосины. Шились они из кожи лося или оленя. Для лучшего облегания их надевали влажными с помощью мыльного порошка. Высыхая на теле, лосины стягивали кожу. Пушкин явился на бал в... прозрачных лосинах. Это был открытый вызов и Инзову и протеже Каподистрии губернатору Ивану Калагеоргию. Из воспоминаний Андрея Фадеева, начальника канцелярии Попечительного Комитета колонистов: "Пушкин был в кисейных панталонах, прозрачных, без всякого нижнего белья! Жена губернатора, г-жа Шемиот, рожденная княжна Гедройц, старая приятельница матери моей жены, чрезвычайно близорукая, одна не замечала этой странности. (Отметим в скобках, что историки часто путают губернаторов Екатеринослава того времени: Калагеоргия и Викентия Леонтьевича Шемиота. Первый был военным губернаторов, второй - гражданским). Здесь же присутствовали три дочери ее, молодые девушки. Жена моя потихоньку посоветовала ей удалить барышень из гостиной, объяснив необходимость этого удаления. Г-жа Шемиот, не доверяя ей, не допуская возможности такого неприличия, уверяла, что у Пушкина просто летние панталоны бланжевого, телесного цвета; наконец, вооружившись лорнетом, она удостоверилась в горькой истине и немедленно выпроводила дочерей из комнаты. Тем и ограничилась вся демонстрация, хотя все были возмущены и сконфужены, но старались сделать вид, будто ничего не замечают. Хозяева промолчали, и его проделка сошла благополучно".

Не совсем так. Из письма генерала Раевского: "13 июня 1820 года. В Екатеринослав приехал к десятому часу ночи к губернатору Калагеоргию, который имел удар от паралича, но болезни своей не знает".

Отставка губернатора и кадровая чистка

11 апреля 1820 года император Александр подписал указ о выводе Черноморского войска из-под юрисдикции Таврической губернии и подчинении его начальнику Кавказского корпуса генералу Ермолову. 25 мая появился еще один указ императора об отставке Херсонского военного губернатора графа Александр-Андро Ланжерона и об образовании отдельного Одесского градоначальства. Причиной таких решений стали заметно участившиеся военные столкновения с турками на Черноморской кордонной линии.

Эта история начинается с полученного еще 17 октября 1819 года от торговавшего с закубанцами армянина Миноса Косокира сообщения о намерении паши Анапы Сейд Ахмета, как говорится в одном документе, "подтолкнуть лидеров горских племен натухайского, сапсугского, абазехского и чичинейского к возобновлению набегов на все пункты черноморской границы, а в особенности на Екатеринодар". Информация оказалась достоверной, но она была проигнорирована Ланжероном. Свидетельствует Жак-Виктор-Эдуард Тэбе де Мариньи, который с 1809 года был на русской службе на Черноморском побережье Кавказа: "В Анапе состоялись две ассамблеи черкесских князей, и паша Сеид-Ахмет совершил поездку вглубь страны на расстояние 8 лье от крепости. Он старался выполнить важную миссию - добиться, чтобы народности, живущие вблизи от Кубани, принесли присягу на верность султану и подчинение турецким законам; чтобы достичь этой цели, он льстил попеременно наиболее преданным Порте князьям и вассалам тех князей, которые вовсе не хотели иностранного ига; он поэтому поддерживал жалобы вассалов против злоупотреблений властью со стороны их сеньоров, говоря им, что князья - бездельники, проводящие все время в седле и пользующиеся плодами их труда. Именно Сеид-Ахмету приписывают падение власти князей-шапсугов. Этому паше удалось добиться принятия присяги кабардинцами, абазехами и бжедухами, и во время моего пребывания в Анапе он назначил турка для управления ими".

В этой связи полномочному представителю России в Константинополе барону Григорию Александровичу Строганову было поручено вступить в переговоры с османской администрацией. Как пишет историк российской дипломатии Е.П. Кудрявцева, Строганов прибыл в Турцию осенью 1816 года в ранге чрезвычайного посла и полномочного министра не без протекции Каподистрии. После заключенного в 1812 году русско-турецкого Бухарестского мирного договора между двумя странами оставался ряд вопросов, решить их и вменялось в обязанность новому посланнику. Среди нерешенных были такие проблемы, как разграничение на Кавказе, статус Дунайских княжеств и Сербии, ряд экономических вопросов, связанных с режимом судоходства через проливы. Прибыв на место назначения, Строганов получил от Каподистрии, курировавшего Османскую империю, жесткие инструкции. Приведем некоторые фрагменты из писем Каподистрии Строганову: "Здесь Вас признают не только за представителя императора, но и за патрона греков", "ничего не добиваются от турок только с помощью слов, мы ничего не делали, как только занимались болтовней с людьми, которые не могли поверить нам на слово". Это не совпадало с официальным курсом императора Александра Первого - "тщательно избегать в ходе переговоров всяких угроз войной". Так что не приходится удивляться, что 23 января 1820 года на Черноморской линии начались боевые действия. 1-го февраля, как тогда писали, "значительные шайки злодеев" показались на левой стороне Кубани. Набеги продолжались и позже постоянно в разных пунктах границы. На Кавказе запахло войной, что тогда вписывалось в сценарий действий гетеристов.

19 апреля 1820 года император утвердил указ о переселении 25-ти тысяч семей малороссийских казаков Черниговской и Полтавской губерний на Кавказ. Вслед за этим по высочайшему повелению в регион был направлен инженер-подполковник Парокья для инспекции укреплений Черноморской кордонной линии. При этом Черноморская кордонная линия сдвигалась несколько вниз по течению Кубани, а все посты были переведены на правую сторону реки. Левый берег Кубани почти сплошь был покрыт тогда лесом. Поэтому против каждого селения на левом берегу расчищались обширные площади. Но этого было недостаточно. Ермолов готовил кадровую реформу в Черноморской кордонной линии: вводилась должность походного атамана Донских полков в отдельном Кавказском Корпусе и "начальника передовой Войска Черноморского кордонной стражи". В ноябре 1820 года эту должность займет генерал-майор М.Г. Власов. В то же время выяснялась очевидная связь части заинтересованных российских политиков и гетеристов в развязывании очередной русско-турецкой войны. Губернатор Ланжерон занимал в этой цепочке особенное место.

Кому был нужен статус порто-франко для Одессы

Ланжерон, как установили историки, был тесно связан многими интересами с Каподистрией, с Калагеоргием и генералом Инзовым по греческим проблемам. При его губернаторстве в Одессе пустило глубокие корни масонское движение. В ноябре 1817 года открывается ложа "Понт Евксинский" - "du Pont Euxin" - одна из шести масонских лож Шотландского обряда 9-й Великой российской масонской провинции (9-й провинцией руководил граф С.Ланской). Возглавил одесскую ложу сам губернатор, великий мастер, наместным мастером числился вице-консул Франции в Одессе Адольф Шалле. Существовала в Одессе и "Анатолийская ложа" куда входили, в основном, греческие купцы из известных в городе фамилий: Маразли, Зорифи, Ралли, Маврокордато, Родокиноки, Трооки, поддерживавшие тесные контакты с фанариотами в Стамбуле.

После того, как в конце 18 - начале 19-го веков фанариоты проникли и укрепили позиции в правительственном аппарате Османской империи, а в Российской империи стало набирать силу греческое торговое и политическое лобби, появилась возможность координировать их совместные действия. Первые признаки этой работы реально стали проявляться еще при Дюке де Ришельё, прапраправнучатом племяннике знаменитого кардинала Ришельё. В 1803 году Александр Первый назначил его градоначальником Одессы, в 1805 - генерал-губернатором Новороссийского края. Герцог добился снятия с Одессы налогового бремени, ввел свободный транзит для всех товаров, привозимых морем через Османскую империю в Одессу. На "дрожжах" Решелье росли и набирали силу в Российской империи греческие негоцианты. В период, когда Англия в борьбе с Наполеоном придерживалась континентальной блокады, она заявила об отказе признавать статус нейтральных судов. Поэтому товары турецкого и восточного происхождения направлялись - сначала в Одессу, а оттуда, через Русскую Польшу, в Австрию и Францию. Через Одессу стали проходить большие деньги, и вскоре пришла и большая политика.

В момент подписания в 1812 году Бухарестского мира с Османской империей, который во многом предопределял судьбу Бессарабии, придунайских княжеств, да и всех Балкан, Ришелье, получил сведения о наличии ограниченных запасов хлеба в Стамбуле. Под предлогом давления на турок с целью подписания ими мира, он запретил вывоз хлеба из Южных областей России через Одессу в столицу Османской империи. За это ему рукоплескали в Санкт-Петурбурге и в Стамбуле. Первый - за "патриотический порыв", вторые - в лице фанариотов - за то, что им дали возможность хорошо заработать на поставках хлеба из Египта. Убытки понесли русские помещики.

Ришелье вынашивал проект, чтобы Одесса получила статус порто-франко. "Россия - писал Ришелье в своем письме Александру Первому - должна все сделать, чтобы привлечь к себе товары Востока, именно из Смирны, которая теперь является главным их складочным местом. Товары доставляются в Смирну со всех мест Азии сухим путем; но можно найти для этого более удобное место, например, Синоп, на южном берегу Черного моря, и затем установить правильные сообщения Синопа с Одессой. Для этого надо представить только некоторые льготы торговцам". Тогда мало кто задумывался над тем, что речь идет об осуществлении масштабного геополитического проекта, призванного в будущем создать устойчивую финансово-экономическую и торговую основу для государства гетеристов - возрожденной Византии. Поэтому он настаивал на освобождении от платежа податей греков, об облегчении постойной повинности для некоторых городов Крымского полуострова, и т. д. Тем не менее 26 сентября 1814 года император Александр Первый вынужден был с ним расстаться. Герцог был рассеян и печален, но дело его продолжало жить.

16 апреля 1817 года появился указ императора Александра о предоставлении Одессе статуса порто-франко. Город на 30 лет получил право беспошлинно ввозить заграничные товары и продавать их не только на строго ограниченной территории. Одесса превращалась в складочное место для направления европейских товаров в турецкий Синоп, в Австрию и, что важно отметить, в придунайские княжества. Кстати, заметим, что эта дата совпадает с моментом активизации в Одессе гетеристов. Пошла контрабанда, большие деньги и вновь явилась большая политика. Вот, к примеру, как описывает расстановку политических сил в высших эшелонах власти в своих "Записках" граф Александр Иванович Рибопьера: "Сделавшись порто-франко, Одесса росла не по дням, а по часам и торговлею своею оживляла всю новую России. Успехи эти возбудили недовольство в бароне фон Кампенгаузене, бывшего градоначальника в Таганроге (1805-1809), государственного казначея и государственного контролёра (протеже графа Аракчеева - С.Т.) Он стал всячески поносить Одессу и, задев за чувствительную струну Гурьева (министр финансов - С.Т.), докладывал ему о контрабанде, которую будто бы развивал в страшных размерах Одесский порто-франко. Из этого вышло крупное дело. Министр решился уничтожить порто-франко, не смотря на то, что срок окончания дарованной городу льготы был еще весьма отдален. Окончательное решение было отложено, и он положил отправить в Одессу доверенного человека, который мог бы ближе познакомить его с важным этим предметом. Графы Каподистрия и Несселъроде были моими друзьями; они знали и разделяли мой образ мыслей касательно Одессы и указали на меня Государю. Гурьев сильно возстал против моего назначения, представляя, что я ему необходим и что он меня никак не может отпустить на столь долгий срок. Приезд мой в Одессу возбудил всеобщую панику. Генерал-губернатор граф Ланжерон, с которым я был очень близок, добрейший и любезнейший из людей, но ветренный, болтливый и вечно все обращавший в шутку, тотчас же по приезде моем прозвал меня Одесским тираном. Мне посчастливилось всем угодить. Граф Гурьев убедился в верности моих представлений; он вместе с князем Кочубеем поддержал в Комитете Министров предложенныя мною меры, и доклад мой удостоился высочайшаго утверждения. Князь Кочубей, выказывавший мне постоянно снисходительную благосклонность, остался так доволен Одесскими моими представлениями, что задумал поручить мне управление Министерством Внутренних Дел. Сам он, по нездоровью, уезжал в заграничный отпуск, но представил об этом Государю, который было согласился на его предложение; но Аракчеев желал видеть на всех должностях людей ему преданных, и под предлогом моего отсутствия (я еще был в Одессе) выдвинул вперед Кампенгаузена, который и был назначен управлять Министерством Внутренних Дел. Под конец пребывания моего в Одессе я съездил в Бессарабию, в Измаил (!), поклониться могиле отца моего".

Кстати, русский шведского происхождения Балтазар Кампенгаузен сохранил редкий для России тип честного, неподкупного чиновника. Неслучайно он добился указа императора Александра Первого, чтобы к Таганрогскому градоначальству были присоединены города Ростов, Нахичевань и Мариуполь, а в июне 1808 года градоначальник был освобожден от подчинения административным органам Новороссийского края и подчинен непосредственно центральным правительственным учреждениям.

Таким образом, через миссию Пушкина вырисовываются две линии противостояния в определении политики на юге России. Первая - Каподистрия-Кочубей-Инзов-Калагеоргий-Ланжерон. Из этой цепочки в момент пребывания Пушкина на юге были "выбиты" две фигуры - Калагеоргий-Ланжерон. Любопытно, что Лажерон чувствовал нависающую над ним тучу и предпринял известный ход: представил императору Александру проект об отмене табели о рангах, предлагал отменить все чины по гражданскому управлению в России, ввести новое начало в управление страною. Император игнорировал проекты "одесского реформатора". Чтобы избежать скандала, Ланжерону указали на "допущенные им некоторые беспорядки в его управлении" и отправили в отставку. Все было, как обычно.

Вторая цепочка - Бенкендорф-Аракчеев-Гурьев-Раевский-Ермолов удерживала позиции. На чьей стороне был Пушкин? 24 сентября 1820 года он пишет брату Льву: "Должно надеяться, что эта завоеванная сторона (юг России и Кавказ - С.Т.), до сих пор не приносившая никакой существенной пользы России, скоро сблизит нас с персиянами безопасною торговлею, не будет нам преградою в будущих войнах - и, может быть, сбудется для нас химерический план Наполеона в рассуждении завоевания Индии". Как видно, Пушкин квалифицирует политику статс- секретаря Коллегии Иностранных дел Каподистрия на юге как не соответствующую интересам России. И, вспоминания об неудавшемся российско-индийском индийском походе императора Павла Первого и Наполеона Бонапарта, указывает на необходимость активизации внешней политики в сторону Закавказья и Средней Азии с выходом на широкое сотрудничество с Ираном, и с опорой на союз с Францией.

Бросок на Кавказ

В уже цитирванном письме брату Льву Сергеевичу Пушкин пишет: "Приехав в Екатеринославль, я соскучился, поехал кататься по Днепру, выкупался и схватил горячку, по моему обыкновению. Генерал Раевский, который ехал на Кавказ с сыном и двумя дочерьми, нашел меня в жидовской хате, в бреду, без лекаря, за кружкою оледенелого лимонада". Краеведы уже не первый год ломают голову над тем, как соотнести "лучший постоялый двор" Тихова с "жидовской хатой". Убедительного ответа пока не существует. Сохранилось еще одно известное свидетельство - мемуарная записка доктора Евстафия Рудыковского, военного врача генерала Раевского: "4 июня в 10 часов вечера едва я, по приезде в Екатеринослав, расположился, после дурной дороги, на отдых, ко мне, запыхавшись, вбегает младший сын генерала: "Доктор! Я нашел здесь моего друга; он болен, ему нужна скорая помощь, поспешите со мной!" Нечего делать: пошли. Приходим в гадкую избенку, и там, на досчатом диване, сидит молодой человек, небритый, бледный и худой. "Вы нездоровы?" - спросил я у незнакомца. - "Да, доктор, немножко пошалил, купался; кажется, простудился". Осмотревши тщательно больного, я нашел, что у него была лихорадка. На столе перед ним лежала бумага. - "Чем вы тут занимаетесь?" - "Пишу стихи". Нашел, думал я, и время и место. Посоветовавши ему на ночь напиться чего-нибудь теплого, я оставил его до другого дня. Мы остановились в доме губернатора Ивана Христофоровича Калагеоргия, управлявшего губернией. Поутру гляжу - больной уже у нас: говорит, что он едет на Кавказ вместе с нами. За обедом наш гость весел и без умолку говорит с младшим Раевским по-французски. После обеда у него озноб, жар и все признаки пароксизма. Пишу рецепт. "Доктор, дайте чего-нибудь получше, дряни в рот не возьму": Что будешь делать? Прописал слабую микстуру. На другой день закатил ему хины. Пушкин морщился".

28 мая, Пушкин, вместе с Раевскими отбыл на Кавказ, где пробыл два месяца, а пятого августа 1820 года они вместе с Раевскими отправились в Крым. Генерал Раевский известил начальника отдельного Грузинского корпуса войск на Кавказской линии генерала от инфантерии Алексея Петровича Ермолова с просьбой оказать содействие в безопасном проезде. Ермолов откликнулся из Тифлиса двумя распоряжениями: генералу Сталю и полковнику Матвееву, чтобы они обеспечили безопасный проезд генерала Раевского вдоль подчиненных им кордонных линий. К этому предписанию был приложен и строго выверенный маршрут движения.

Лирические подробности пребывания на Кавказе - впечатления Н. Н. Раевского, а также самого Пушкина - хорошо описаны и известны. Сейчас о другом. Инзов в июне 1820 года сообщал почт-директору К. Я. Булгакову о Пушкине: "Расстроенное его здоровье в столь молодые лета и неприятное положение, в котором он по молодости находится, требовали с одной стороны помощи, а с другой - безвредной рассеянности, а потому я и отпустил его с генералом Раевским, который в проезд свой через Екатеринослав охотно взял его с собой. При оказии прошу сказать об оном графу И. А. Каподистрия. Я надеюсь, что за сие меня не побранит и не назовет баловством: он малый, право, добрый, жаль только, что наскоро кончил курс наук, одна ученая скорлупа останется навсегда скорлупой". Это означало, что Инзов давал понять Канадострии, что принял решение оставить Пушкина при себе. И только после отъезда Пушкина на Кавказ и в Крым, в рапорте императору от 28 июля 1820 года Инзов докладывал о своем прибытии в Кишинев и вступлении в должность наместника Бессарабии. Он что-то выжидал. Уж не отмены ли указа о назначении наместником?

Что же касается генерала Александр Ипсиланти, то он оказался в Одессе вместо планируемых апреля-мая, на которые выпала пушкинская "кадровая чистска", только в начале августа вместе со своими братьями Дмитрием, Георгием и Николаем. Гетеристы уже проигрывали во времени, ситуация в регионе у них выходила из-под контроля. Но они не отказались от действий. Об этом в следующем очерке.

Станислав Тарасов: Бессарабия: схватка греческих и армянских лоббистов -

http://www.regnum.ru/news/1486725.html

http://pushkin.niv.ru/images/pushkin/pushkin_21.jpg

15 августа 1820 года Пушкин вместе с семьей Раевских впервые вступили на крымскую землю, в Тавриду, как тогда называли Крым. "С полуострова Таманя, древнего Тмутараканского княжества, открылись мне берега Крыма", - пишет Пушкин. Керчь - городок в две улицы. Всюду сушилась рыба и валялись "порфирные обломки" колонн и статуй. Города Боспорского царства - Мирмекий, Тиритака, Нимфей - были раскопаны археологами много лет спустя. Но это - далекая история. Самая близкая - турецкая крепость Еникала, построенная в 1701 году на западном побережье пролива Керчи, напротив косы Чушка, в самом неудобном для проходящих судов месте: нельзя сделать маневр, и судно как бы "подставлялось" под огонь береговой артиллерии. Строительством крепости руководил итальянец Голоппо, принявший ислам. Ему помогали французские инженеры. Сохранившееся до нашего времени это внушительное построенное в три яруса, прикрытое с суши земляным валом и рвом, сооружение не утеряло и сейчас своего стратегического значения.

В Тамани путешественникам пришлось задержаться на три дня из-за сильной бури на море. В понедельник к вечеру 16 августа Раевские и Пушкин переехали в Феодосию. Когда биографы Пушкина пишут: "Ехал вместе с Раевскими", это означает, что ехали две кареты и коляска. В них размещались Раевский-старший - генерал Николай Николаевич, Раевский-младший - сын Николай, дочери Мария и Софья, гувернантка, компаньонка Марии и крестница Н. Н. Раевского Анна Гирей, француз Фурье и врач Е. П. Рудыковский, а в Гурзуфе их ждали жена генерала Софья Алексеевна с дочерьми Екатериной и Еленой.

Некоторые пушкинисты утверждают, что Пушкин в Крыму вел подробные дорожные записи в дневнике, который он потом сжег. Почему? Ответа до сих пор нет. Сохранились только малозначащие "крымские фрагменты", которые исследователи считают частью пушкинского дневника. Вообще загадок и тайн, связанных с этой поездкой Пушкина остается немало. Краеведы до сих пор уточняют маршрут поездки, хотя он вроде бы известен: Керчь - Феодосия - Гурзуф - Симферополь - Алупка - Георгиевский монастырь - Бахчисарай. Кстати, в ходе таких поисков им удалось установить "крымский список" 45 персонажей - спутников и знакомых поэта, офицеров Черноморского флота, священнослужителей и лекарей, служащих крепостей, градоначальников, горожан, которые могли тогда встречаться с Пушкиным и семьей Раевских. Но реконструировать события сложно. Почему, к примеру, путешественники "оставили слева Севастополь" - детище Потемкина - "не доехав до города пять-шесть верст"? 20 августа 1820 года феодосийский исправник докладывал своему губернатору, что "Его Высокопревосходительство (т. е. ген. Раевский - С.Т.) изволили отправиться из Феодосии на брандвахте морем до Севастополя". Но маршрут по невыясненным причинам в самый последний момент был изменен.

Опубликовано множество статей и книг, в которых в восторженных тонах описываются впечатления, который получил или мог получить поэт во время пребывания в Крыму, его любовных приключениях: "Увы, зачем она блистает...". На древней земле Тавриды родились 30 лирических элегий и поэтических фрагментов, две поэмы, многочисленные прозаические наброски и отклики. Но группировать эту лирику, пытаться на ее основе выискивать неизвестные или малоизвестные пушкинистам факты, занятие - неперспективное. Любовные и другие стихи Пушкина крымского периода написаны большей частью как воспоминания - переосмысление увиденного и услышанного. Все звучит правдоподобно, а ухватиться не за что. Тем не менее, многое в поездке Пушкина в Крым проясняется, если придерживаться хронологического принципа изложения в изложении событий.

Тайна градоначальника Броневского

В ту пору Феодосия была главным торговым портом в Крыму. В центре города имелись хорошие трактиры для приезжих. Но Пушкин и Раевские остановились на целых три дня на даче бывшего градоначальника Феодосии С.М. Броневского, бывшего сослуживца Раевского на Кавказе. Из письма Пушкина брату Льву: "Из Керчи приехали мы в Кафу, остановились у Броневского, человека почтенного по непорочной службе и по бедности. Теперь он под судом - и, подобно старику Вергилия, разводит сад на берегу моря, недалеко от города. Виноград и миндаль составляют его доход". И далее следует странная фраза Пушкина: "Он не умный человек, но имеет большие сведения об Крыме - стороне важной и запущенной". Почему?

Семен Михайлович Броневской (1764-1830) занял пост феодосийского градоначальника в 1810 году. В 1816 году был уволен со службы и предан суду за якобы имевшиеся злоупотребления по службе. Он, как рассказывает в своих воспоминаниях В. В. Вигель, был "уволен от должности без просьбы, без вины и без копейки пенсиона... Всё соединилось против него: ябеды, доносы посыпались... всё, что ни предпринимал он полезного для города, называлось притеснением... а малейшая строгость - злоупотреблением властью". Его отдали под суд. Историки считают, что это "темное дело", обстоятельства которого не прояснены и сейчас. Но есть, как говорят, информация к размышлению.

По условиям Кючук-Кайнарджийского мира, заключенного в 1774 году между Россией и Османской империей, Крымское ханство было объявлено независимым от Турции государством. Россия стала проводить некоторые мероприятия, чтобы поставить Крымское государство в полную зависимость. Одним из таких актов явилось переселение в 1778 году из Крыма христианского населения, которое осуществлялось под руководством А.В.Суворова. Для того, чтобы склонить к "выходу из Крыма" греков и армян, им были обещаны значительные привилегии. У армян при переселении из Крыма купцы и ремесленники составляли 94.6%, у греков это соотношение было значительно меньшим. До сих пор историки ломают голову о причинах, вызвавших этот процесс, хотя христианское население во время русско-турецкой войны открыто выражало симпатии русским войскам. Уже тогда многим было ясно, что завоевание Крымского ханства - вопрос времени.

Христианское население полуострова, в основном армяне и греки, играло важную роль в его экономической жизни: как правило, это были ремесленники, торговцы, земледельцы. Их переселение должно было способствовать экономическому ослаблению Крымского ханства. В свою очередь крымский хан Шагин-Гирей преследовал цель создания этнически однородного государства, состоящего в основном из крымских татар, и был заинтересован в переселении с полуострова немусульманского населения. Интересы совпадали.

8 апреля 1783 года российская императрица Екатерина Вторая издала Манифест, в котором говорилось: "... решили Мы взять под державу нашу полуостров Крымский, остров Тамань и всю Кубанскую сторону...". В 1784 году была образована Таврическая область, в состав которой вошли Крым, Тамань и земли к северу от Перекопа. В 1802 году Таврическая область была преобразована в губернию. После присоединения Крыма к Российской Империи начался процесс возвращения на полуостров христианского населения. Однако официально вернувшиеся в Крым греки лишились всех льгот, дарованных им при выходе в Приазовье Екатериной Второй. Они были причислены к категории "казенных крестьян". 13 февраля 1798 года в Крыму был учреждён режим беспошлинной торговли - порто-франко. Ввоз на полуостров заграничных товаров и вывоз за рубеж отечественных осуществлялся через феодосийскую и евпаторийскую гавани, остальные гавани закрывались. Все таможенные пошлины взимались при перемещении товаров через северные границы полуострова в Перекопе и у Генической переправы. Более того, Павел I грамотою 1799 года даровал армянским подданным империи новые права и преимущества. В Старом Крыму было разрешено обосновываться только армянам, что подтверждалось Высочайшей грамотой от 28 октября 1799 года. Тем не менее, по возрождающему армянскому купечеству в Старом Крыму был нанесен удар. В том же году статус Феодосии как города порто-франко был упразднен. Причина одна: Павел Первый отказался от сомнительного проекта по захвату Константинополя и переориентировал вектор своей внешней политики на юге России.

Армянскому купечеству в Крыму был предложен другой проект. В своем рескрипте на имя Гудовича от 5 января 1797 года Павел Первый указывал на желательность составить на Кавказе "из владений, приверженных России, федеративное государство, зависящее от нас, яко верховного их государя и покровителя, который для них тем менее тягостен будет, поколику мы ни в образ их правления мешаться, ниже от них дани или иные повинности, кроме верности единой нам, требовать не намерены. В случае надобности соединенными силами они могли стать против покушающихся врагов, и мы колико можно меньше имели надобности вступаться за них вооруженною рукою".

Сегодня идея Павла Первого о создании федеративного кавказского государства многими историками оценивается как полностью утопическая. Но фактом является то, что в конце 18-го столетия греческая и армянская "карты" находились в арсенале внешней политики почти всех стран Европы. Проблема заключалась только в том, кем, как и в чьих интересах они разыгрывались.

Кафа быстро опустела. В 1799 году побывавший в Крыму П. Сумароков писал: "Ныне в Кафе считается до ста небольших только и худо построенных домиков, и обитатели оного суть вновь пришлые уже греки, армяне и жиды, караимы, но ни одного татарина в нем не находится, ибо старожилы все удалились внутрь Крыма, другие же и совсем его оставили...". Тем не менее, битва за возвращение Феодосии статуса порто-франко продолжалась. Когда в начале 19-го века в Феодосии поселились несколько греческих купцов, армянский архимандрит Хазар подал жалобу в Акмечетский земский суд. В итоге был издан специальный приказ от 1 марта 1801 года, запрещавший грекам впредь "заводиться поселением" в Старом Крыму. Такая монополия сохранялась вплоть до 1807 года, когда армянская община составляла 50% всего населения Феодосии. При этом армянские купцы, как и российские греки с фанариотами, быстро налаживали деловые отношения со своими соплеменниками в Oсманской империи, которые ворочали значительными капиталами. Кстати, не без их активного участия Александр Первый в 1812 году подтвердил так называемой теплицкой грамотой то, что армянским купцам Феодосии разрешается беспошлинный ввоз и вывоз товаров, "а прибыль от соляных и винных промыслов городские власти имели право расходовать на развитие города по своему усмотрению".

В 1815-1816-годах, когда граф Ланжерон активизировал борьбу за предоставление Одессе статуса порто-франко, в нее, видимо, ввязался и градоначальник Феодосии Броневской. И потерпел поражение от Каподистрия. Причина была одна. Если в начале 19-го века одна часть греков-фанариотов не скрывала своих амбициозных планов по возрождению Византии, а другая выступала за компромис с турецкими властями и создание греко-османского государства, то у армянского предпринимательского сословия и общественных деятелей в Османской империи таких проектов тогда не существовало. Более того, именно фанариоты для того, чтобы, во-первых, ослабить империю, стали муссировать армянский вопрос, во-вторых, таким образом пытались потеснить набиравший силу в Османской империи армянский капитал. Но в Стамбуле армяне были сильнее. Армянское купечество располагало веками складывавшейся, хорошо организованной, четко и эффективно функционирующей сетью международной торговли. Оно поставляло товары из портов Индии, Китая и других стран по Индийскому океану через Сурат в порты Персидского залива, а оттуда сухопутным путем к портам Средиземного, Черного и Каспийского морей для дальнейшей транспортировки в Европу. Существовал и параллельный путь - по Аравийскому и Красному морям, через Суэцкий перешеек или по Нилу к Средиземному морю. Соперничество и войны между европейскими державами, особенно российско-турецкие и российско-иранские, были одной из причин отсутствия безопасности на традиционных торговых путях. С другой стороны, это давало армянскому купечеству некоторый простор для маневрирования, возможность изменить направление торговых путей между Востоком и Западом. В этом смысле предоставление Феодосии статуса порто-франко принижало значение Одессы в качестве транзитного пункта поставок товаров из Ирана и других стран региона в Европу. Однако сильное и влиятельное армянское лобби в Стамбуле оказалось бессильным в Санкт-Петербурге, когда пришлось столкнуться с греческими лоббистами.

Пушкин и Раевский оказались в Феодосии в тот момент, когда в городе отсутствовал градоначальник: 11 июля 1820 года (по другим данным, в мае) - накануне приезда Пушкина с Раевским - Фёдор Иванович Энгель, занимавший этот пост с 1819 года, был срочно вызван в Санкт-Петербург. Энгель был из дворян Курляндской губернии, являлся одно время статс-секретарем императора Александра Первого, считался близким соратником Михаила Сперанского, и, конечно, противником Броневского. Тогда все шло к тому, что Сперанский, единомышленник и союзник Каподистрия, вновь входит в фавор у императора: генерал-губернатор Сибири получил право напрямую обращаться к первому лицу империи. В конце января 1820 года он направил императору Александру Первому краткий отчет о своей деятельности, где заявлял, что сможет окончить все дела к маю месяцу, после чего пребывание его в Сибири "не будет иметь цели". Так что отстранение от должности Броневского и отъезд Энгеля могли восприниматься Пушкиным и Раевским как определенный сигнал о начинающейся перегруппировки сил в высших эшелонах власти империи.

Империя стремится закрепить статус-кво

На пост градоначальника Феодосии назначались, как правило, люди, обладавшие обширными связями во властных структурах в Санкт-Петербурге. Для некоторых служба в Феодосии становилась ступенью в дальнейшей карьере. Так, А. В. Богдановский был переведён из Феодосии градоначальником в Одессу, А. Ф. Клокачёв командовал придворной флотилией, а затем был архангельским, вологодским и олонецким генерал-губернатором а Н. И. Перовский и А. И. Казначеев со временем занимали должность таврического гражданского губернатора. За четверть века - с 1804 по 1829 год - на этом посту сменилось восемнадцать человек.

Так что у Броневского были шансы пробиться наверх. Он был военным в отставке, считался старым знакомым генерала Раевского, с которым сходился во взглядах на несовершенство государственного управления. В первые годы правления императора Александра Первого он по заданию министра иностранных дел кн. А. А. Чарторыйского (1770-1861) и действительного тайного советника Д. П. Трощинского (1754-1829) готовил "Исторические Выписки" по кавказской политике, которые имели, как сейчас бы сказали, "служебный характер".

В начале 19-го века на ситуацию на Кавказе, помимо России, Османской империи и Персии, стали активно влиять европейские державы - Англия и Франция. 22 декабря 1800 года Павел Первый подписал манифест о присоединении Грузии к России. Новый российский император Александр Первый не сразу определился, как в вопросе с Грузией, так и в отношении кавказской политики в целом. В "Негласном комитете", в который входили П. Р. Строганов, В. П. Кочубей, князь Адам Чарторыйский, Н. Н. Новосильцев и другие, шли жаркие дискуссии. Члены "Негласного комитета" были против присоединения Грузии к России, считая, что "это не вяжется с задачами культурного обновления страны". По их мнению, на данном этапе Россия должна была все свое внимание во внешней политике направить на европейские дела, оставить "в покое" Кавказ и внести серьезные изменения в восточное направление российской внешней политики. Именно для этой группы и собирал исторические материалы С.М. Броневский.

О серьезности разногласий по данному вопросу в российских верхах и о той значимости, которая ему придавалась, говорит тот факт, что Государственный совет дважды - 10 и 15 апреля1801 года - собирался для его обсуждения. На заседании 15 апреля Совет пришел к выводу, что "удержание Грузии под владением российским сколько для самой той земли, столько и для пользы империи необходимо". Тогдашние младореформаторы потерпели политическое поражение. Александр Первый поддержал это решение и 12 сентября 1801 года подписал манифест об установлении российского подданства над этой страной. Колебания Петербургского двора кончились. С присоединением Грузии к России Дагестан, Кабарда и Чечня оказались зажатыми в "клещи": с севера - Кавказская линия, с юга - Закавказье. Северный Кавказ становился "внутренней" территорией России. Установление полного российского господства в этом регионе становилось неизбежностью и осуществление этой задачи было лишь вопросом времени. Так Броневский лишился сильных покровителей, а подготовленная им рукопись не была востребована, а Пушкин назвал его "не умным человеком".

В 1820 году на юге России складывалась напряженная обстановка. Гетеристы готовили восстание в Греции. Император Александр был склонен к тому, чтобы предотвратить войну с Османской империей. Он опасался, что распад этой империи может сделать ее легкой добычей более сильных европейских держав. Историк Василий Ключевский следующим образом определили движущие пружины тогдашней российской внешней политики: "Борьба с Турцией, разрешая одни задачи, вносила в него другие, его расширявшие. Призыв подвластных Порте народностей в первое время служил только агитационным средством с целью затруднить врага; подстрекали и татар, и греков, и грузин, и кабардинцев, подпаливали Турцию, по выражению Екатерины, со всех четырех углов, не задумываясь о том, что строить на пожарище". В то же время именитый историк квалифицировал политику, построенную на "исторических воспоминаниях или религиозно-национальных связях как бред". По его словам, на практике происходило невероятное: славянские области Турции присоединяли к Австрии, православно-греческие - к католической Венеции, накануне первой турецкой войны в Петербурге призывали австрийского посла овладеть Белградом с округом для Австрии, взамен Силезии. Потом была попытка освободить морейских греков, и в итоге заняли Крым. Подняли православную Грузию, а в условия мирного договора включили присоединение к России магометанской Кабарды. В Кайнарджийском договоре (1774 год) грекам была "выговорена только амнистия, а господари Молдавии и Валахии, пальцем не шевельнувшие для освобождения своих княжеств, получили право под протекцией русского посла в Константинополе ходатайствовать через поверенных по своим делам перед Портой, и это право стало основой автономии Дунайских княжеств". Затем "молдо-валашская протекция" Санкт-Петербурга переросла в "русское покровительство всех турецких христиан", а фактически в стремление турецких христиан достичь с помощью русского оружия своих национальных идеалов.

В 1820 году ресурс решений в таком сценарии восточной политики империи считался исчерпанным, хотя в Санкт-Петербурге были влиятельные силы, которые подталкивали императора к активным действиям. Возможно, поэтому генерал Раевский и Пушкин после Феодосии стали спешить, отказались даже заезжать в Севастополь. Переполненный впечатлениями и полученными знаниями Пушкин готовился предстать перед новым наместником Бессарабии генералом Иваном Инзовым. Там тоже назревали важные события.

Что касается Михаила Сперанского, то вернуться в столицу империи ему удалось только в марте 1821 года, когда исход греческого похода Ипсиланти практически бы предрешен. А градоначальник Феодосии Энгель был назначен сенатором. Имели ли ко всему этому отношение Раевский и Пушкин историками не установлено. Но такого исключать нельзя.

Станислав Тарасов: 1820 год: битва за Бессарабию и поражение Каподистрия -

http://www.regnum.ru/news/1487194.html

21 сентября 1820 года в Кишинев приехал А.С.Пушкин. Раевские отправились в Каменку, в имение матери генерала Н. Н. Раевского Е. Н. Давыдовой. В Каменке жили два ее сына от второго брака - Александр Львович и Василий Львович Давыдовы. Так начинался первый "кишиневский период" поэта, который историки датируют всего двумя месяцами - с конца сентября до конца ноября. Эти два месяца считаются самыми загадочными в биографии поэта.

В начале двадцатых годах 19-го века Кишинев расширялся от реки на окружающие холмы. На самой вершине одного из них находился небольшой двухэтажный дом наместника Бессарабии генерала Ивана Инзова. Ниже дома Инзова теснились жилища казаков. Пушкин остановился в заезжем доме "у Ивана Николаева Наумова". Только во второй половине ноября Пушкин, как предполагают краеведы, переехал от Наумова в нижний этаж дома Инзова.

Осень и зима 1820 года выдались теплыми. Вплоть до Нового года не выпало ни одного клока снегу. Расхаживая по кишиневским улочкам, Пушкин наверняка испытывал те же чувства, что и А.Ф. Вельтман, прибывший сюда двумя годами ранее. Он служил офицером по квартирмейстерской части, проводил военно-топографические съемки Бессарабии. Потом он писал: "Первое, что бросилось мне в глаза, были шинки и мелочные лавки, почти во всяком доме на окошках стояли в бутылках вино и водка, а на широких оконных ставнях табак, сера, гвозди, дробь, веревки, мешти, кушмы, кошковал, масло.. Всемогущий! - думал я. - Здесь везде продают; где же живут те, которые покупают? Встречал повсюду русских, молдаван, греков, сербов, болгар, турков, жидов и пр.. Приехать из глухого переулка Белокаменной Москвы на перекресток брожения и столкновения всех древних народов Азии и Европы и найти их в такой дружбе и согласии очень приятно".

В описаниях современников пребывание Пушкина в Кишиневе описывается в романтических тонах. Якобы поэт только и делал, что ходил на вечера и балы - то у наместника, куда собиралась вся кишенёвская знать, то в доме Александра Кантакузина. Исключать этого, конечно, нельзя. Бессарабская ветвь Катакузиных начиналась с Матея Кантакузина. Он сыграл важную роль в подписании мирного договора между Турцией и Россией 1774 года, в который внёс несколько пунктов, благоприятствующих положению Бессарабии. Турки этого ему не простили и Катакузиным пришлось бежать в Россию. Отношение Екатерины Второй к ним было хорошее, она их приняла с уважением и почётом, и одарила земельными наделами. Сыновья Матея Александр и Георгий остались в Бессарабии. Других сведений, позволяющих более подробно рассказать о первом "кишиневском периоде" жизни Пушкина нет. В то же время обстановку в крае и в городе современники называли "динамической". Отзвуки революций, потрясавших в это время южную Европу, доносились сюда гораздо быстрее и воспринимались острее.

Игра министра Меттерниха

Осенью 1820 года шла подготовка к конгрессу пяти союзных держав в Троппау. Предстояло обсудить вопрос о неаполитанской революции. Но задолго до этого началась ожесточенная политическая борьба между Каподистрия и министром иностранных дел Австрии Меттернихом. Как пишет историк Х.Г. Инсаров, Меттерних был в курсе всего, что происходило в Петербурге. "Мне кажется, - пишет Меттерних, - что я нахожусь в центре тонкой паутинной сети, сотканной мною, по примеру моих друзей пауков, которых я так люблю и которыми нередко восхищаюсь! Императора Александра нужно... изолировать от его окружающих...".

Но разыграть интригу между Каподистрия и Нессельроде ему не удавалось. Современники вспоминали, что в это время Каподистрия - стройный, довольно высокий ростом, одетый весь в черное, на фоне которого ярко выделялась строгость белизны галстука и причесанных волос в модном европейском стиле - был бледен, с трудом скрывал волнение. Генерал-кавалергард князь Александр Ипсиланти со своими тремя братьями, гвардейскими офицерами Димитрием, Георгием и Николаем уже был в Измаиле. Он с согласия Каподистрия готовился начать национально-освободительное восстание в Греции. Главным из тех, на кого возлагал свои надежды Ипсиланти, был командир 16-й пехотной дивизии 33-летний генерал-майор Михаил Федорович Орлов. Его дивизия входила в состав 6-го корпуса 2-й армии. Но неожиданно в начале ноября Ипсиланти меняет план действий. В конце декабря 1820 года в Измаиле должен был состояться военный совет "Филики этерия", на котором должно было быть озвучено решение выступить не в Греции, а в Молдавии и Валахии, затем пробиваться в Грецию через Македонию.

В 1962 году историк С. С. Ланда опубликовал свидетельство близкого к семье Ипсиланти современника событий, греческого историка И. Филимона. Он считает, что было достигнуто не только соглашение между двумя генералами, но и получено согласие Каподострии на проведение такой операции. Но конгресс в Троппау, начавший работу 11 октября 1820 года, все испортил. "Я провел сегодняшнее утро со встречи с с Каподистрия, - писал Миттерних. - Представьте себе, каково было мое удивление: он не сделал ни одной апокалиптической декларации! Я начал нашу беседу, встав твердо на свою почву, то есть на почву здравого рассудка. Я пошел на его прошлое, он мне вторил. Я начал описывать будущее, как я его понимаю, он выразил мне полное согласие. Наконец, я начал смеяться - он тоже".

Из документов, относящихся к той эпохе, для нас интерес представляет пространная аналитическая записка, написанная Меттернихом для Александра Первого в этот момент, - "Политическое credo князя Меттерниха". "Пусть каждое правительство заставит замолчать доктринеров в своей стране и выразит презрение к доктринам других стран, - пишет Меттерних. - Этого тем более не следует допускать, что уступки такого рода не только не примиряют партии с правительством, но, наоборот, усиливают их стремление захватить власть".

Что сломало Каподистрию

Некоторые историки утверждают, что Меттерниху в Троппау повезло в том, что едва государи и дипломаты съехались на съезд, как туда пришли известия о происшедшей в октябре 1820 года "семеновской истории" - демонстративных выступлениях солдат элитарного Семеновского гвардейского полка в Петербурге. Меттерниху удалось получить сведения об этом происшествии раньше, чем доехал до императора Александра курьер П.Я. Чаадаев. Меттерних представил Александру дело так, что и в России уже начинается нечто вроде испанских и неаполитанских событий.

Обратимся к известным документам. М. И. Муравьев-Апостол написал в 1870-х годах "Воспоминания о семёновской истории 1820 г.". О поездке Чаадаева Муравьев-Апостол сообщает: "Граф Лебцельтерн, австрийский посланник, поспешил уведомить Меттерниха о случившемся с Семёновским полком, отправив своего курьера в Лайбах. Как бы ни спешил Чаадаев, он не мог предупредить иностранного курьера, посланного тремя днями раньше". Далее Муравьев-Апостол пишет: "Чаадаев по прибытии в Лайбах отвечал на вопрос императора Александра Первого: "Где ты остановился? - У князя А. С. Меншикова, Ваше Величество. - Будь осторожен с ним. Не говори о случившемся с Семёновским полком". После этого разговора Чаадаев решился бросить службу.

Александр Сергеевич Меншиков (1787-1869) - правнук знаменитого сподвижника Петра Первого Александра Даниловича Меншикова. Он был близок к Н.Н. Новосильцеву, М.С. Воронцову и конкурировал с А.А. Аракчеевым. В 1816 году он был зачислен в свиту его императорского величества в чине генерал-майора и назначен директором канцелярии Главного штаба. С 1817 года - генерал-адъютант и исполняющий должность генерал-квартирмейстера Главного штаба. Неслучайно, что вскоре с целью удалить его из Петербурга Меншикову была предложена должность командующего Черноморским флотом, от которой он отказался. В 1913 году Великий Князь Николай Михайлович издал в России книгу "Донесения австрийского посланника при русском дворе Лебцельтерна за 1819-1826 годы". Он доказал, что Лебцельтерн являлся "конфидентом" Меттерниха, поддерживал тесные контакты с членами российских тайных обществ. Так что в конце 1820 года Меттерних пожинал плоды своих закулисных побед. Вскоре он занял пост государственного канцлера.

Зачем Ермолова вызывали в Петербург

Из "Записок" генерала А.П. Ермолова: "Из России имел я известие, что государь по окончании конгресса в Троппау возвратится к новому году в С.-Петербург. Выехав из Тифлиса... до самого Орла не имел я никаких из Петербурга известий. Посланный ко мне фельдъегерь ехал другою из России дорогою и заболел в пути (!). С ним, как после узнал я, посланы были бумаги, что возникшая в Неаполе революция понудила союзных государей продолжить конгресс, и дабы находиться ближе к месту происшествий, перенесен оный в город Лайбах, в австрийских владениях, куда уже отправился император, и потому нет ничего точного насчет его возвращения. Мог я, пробыв в Петербурге, не дождаться государя, ибо не приличествовало мне долгое время быть в отсутствии от своего места, возвратиться же из Орла было не более прилично, ибо никто не поверил бы, что неизвестны мне были происшествия.. Итак, предпочел я ехать далее".

Биографы генерала утверждают, что кандидатура Ермолова рассматривалась императором Александром Первым в качестве главы военного министерства. Но "дорогу" якобы "перешел" граф Аракчеев. Однако по версии Дениса Давыдова, Ермолов искал "протекции" у Аракчеева для перевода его на Кавказ. Было одно важное обстоятельство, которое сближало этих двух людей. Дело было в том, что они принадлежали не только к военной "партии артиллеристов", но имели и общие корни: их предки являлись выходцами из Золотой Орды, перешедшими еще в XV - XVI веках на службу к русским князьям. Сам Ермолов вспоминал, что ведет свой род от знатного татарского мурзы Арслана, и свое поведение на Кавказе подчеркнуто выстраивал на восточный лад. В переговорах с персами он называл себя одним из потомков знаменитого Чингисхана, который покорил Кавказ и Персию. Поэтому появление на Кавказе высокого российского чиновника-чингизида ставило его выше не только правившей в Персии династии Каджаров, но мелких ханов и представителей грузинской царской фамилии.

Алексей Петрович ранее уже бывал на Кавказе. "Двадцать лет назад проезжал я Кавказскую линию, будучи капитаном артиллерии, в молодых весьма летах и служа под начальством генерал-аншефа графа Зубова, который с корпусом войск действовал против персиян в 1796 году, - пишет в своих "Записках" Ермолов. - Предместник мой, генерал от инфантерии Ртищев нетерпеливо ожидал меня, ибо желал скорее возвратиться в Россию, куда супруга его уже прежде отправилась". Николай Федорович Ртищев выдержал в этом регионе серьезную нагрузку. Ему удалось выиграть русско-персидскую войну 1806-1813 годов, подписать 12 октября 1813 года с Персией Гюлистанский мир, по которому она отказалась от притязаний на Дагестан, Грузию, Имеретию, Абхазию, Мингрелию и признала российские права на Карабахское, Гянджинское, Шекинское, Ширванское, Дербентское, Кубанское, Бакинское и Талышинское ханства. Успехи, достигнутые им, писал известный кавказовед Ад. Берже, "были тем замечательнее, что высшее правительство наше, занятое политическими замешательствами в Европе, не могло уделять южной своей окраине империи того внимания, которого требовали обстоятельства времени". Ртищев правил краем как обычной российской губернией, что вело к вовлечению в непростые политические интриги местной знати, которая успела "протоптать тропинку" в высокие коридоры власти. В результате у Ртищева были испорчены отношения и с министром иностранных дел графом Нессельроде и с военным министром графом Аракчеевым.

В 1815 году в Россию прибыло чрезвычайное персидское посольство во главе с министром иностранных дел Абул Хасан-ханом. Главной его целью было склонить Александра Первого на уступку Ирану отвоеванных у него владений. Особенно много дискуссий шло вокруг судьбы Талышского ханства. Русский император в целях сохранения мира с Персией допускал возможность возвращения ей этого ханства, но предлагал выделить его в какое-либо особое территориально-государственное образование. В то же время активизировалась "грузинская фронда", которая лишалась возможности с помощью русского оружия добиться осуществления своих "национальных интересов" - создания на осколках Персии проекта "Великой Грузии". Именно она, имевшая влиятельные связи как при персидском дворе, так и в окружении императора Александра Первого, стремилась устранить с Кавказа Ермолова. "Я получил высочайший рескрипт и приказание приехать в Лайбах, - пишет генерал. - Начальник Главного штаба сообщил мне, чтобы я поспешил приехать. Были слухи, что я назначен главнокомандующим идущей в Италию армии, и прежде отъезда моего из Петербурга получены некоторые иностранные газеты, в коих о том упоминаемо было. Не было на сей счет указа, хотя во время пребывания в Лайбахе государь и император австрийский не один раз о том мне говорили. Проживши в Петербурге до 30 числа августа, в первых числах сентября я отправился обратно в Грузию, чего многие не ожидали".

Пушкин пробыл в Кишиневе только до середины ноября 1820 года. Затем он уехал на три месяца в Каменку, имение матери генерала Н. Н. Раевского, Е. Н. Давыдовой. Отъездом Пушкина в Каменку завершается так называемый "первый период пребывания в Бессарабии". О нем, как выясняется, известно очень мало и очень много.

Станислав Тарасов: Бессарабия, 1820 год: кто сдал турецкому султану план Ипсиланти -

http://www.regnum.ru/news/1488118.html

Болдино! Сколько переживаний и чувств вызывает упоминание об этой усадьбе на юге Нижегородской области у знатоков творчества Александра Пушкина! Евстафий Михайлович Пушкин, посол при дворе Ивана Грозного, получил Болдино земельное владение, дававшееся дворянам на время службы, которое потом стало вотчиной - родовым имением Пушкиных. Деду А. С. Пушкина принадлежали довольно крупные земельные владения вокруг Болдина. После его смерти земля была поделена между многочисленными наследниками. Болдино досталось дяде Пушкина, Василию Львовичу, и отцу, Сергею Львовичу. После смерти Василия Львовича северо-западная часть села со старой барской усадьбой была продана. Отцу Пушкина принадлежала юго-восточная часть Болдина с барским домом и другими постройками. Там в 1830 году, накануне женитьбы Александра Сергеевича Пушкина, отец выделил ему двести душ крестьян.

В Болдине Пушкин провел три осени, в том числе и знаменитую Болдинскую 1830 года. Во второй раз Пушкин посетил Болдино в октябре 1833 года, возвращаясь из поездки по Уралу, где собирал материал по истории пугачевского восстания. О своей жизни в этот период он писал жене: "Просыпаюсь в семь часов, пью кофей и лежу до трех часов. Недавно расписался и уже написал пропасть. В три часа сажусь верхом, в пять в ванну и потом обедаю картофелем да гречневой кашей. До девяти часов - читаю. Вот тебе мой день, а все на одно лицо". Но в это время Пушкин пытался вернуться к писанию своих воспоминаний о пребывании в Бессарабии. Им была составлена так называемая "Вторая программа записок": Кишинев - Орлов - Ипсиланти - Каменка - Фонт - Греческая революция - Липранди.

Историк Н.Е. Мясоедова отмечала, что "максимально полное раскрытие всех пунктов этого плана с выявлением их взаимодействия и специфического смысла позволило бы реконструировать многие из узловых моментов биографии Пушкина бессарабского периода. По ее словам, Пушкин собирался вести повествование, " не в строго хронологическом порядке", а действовал "по какой-то особой логике, без временной константы". Но мы начнем с того, что собой представляла Бессарабия в начале 19-го века - в целом, и Кишинев - в частности. Загадки Бессарабии

До 1812 года отдельной географической единицы, известной под названием Бессарабия, не существовало. По данным Энциклопедического Словаря Брокгауза и Ефрона, в XVI-XVII веках Бессарабией называли Валахию с Бабадагской областью по Дунаю, южную часть междуречья Прута и Днестра - Буджак, а после 1812 года - всё междуречье". Территория между Прутом, Днестром и Черным морем заключала в себе три различные части. Первая - собственно Бессарабия или Буджакская степь, занимала южную часть междуречья Прута и Днестра. Особую зону составляли земли турецкой райи, расположенной вокруг Бендерской, Хотинской, Аккерманской, Килийской и Измаильской крепостей. К моменту заключения Бухарестского мира они оказались пустыми. Северную и центральную части пруто-днестровского междуречья составляли земли собственно Молдавского княжества.

В время военных действий 1812-1815 годов против Наполеона Бонапарта Бессарабия, находилась под управлением временного правительства на основаниях, выработанных адмиралом Чичаговым и Высочайше утвержденных 23 июля 1812 года положений - без всякого вмешательства русской администрации во внутреннюю жизнь страны. Для управления областью назначался гражданский губернатор, а для контроля над крепостями - особый военный генерал. На первых порах на должность гражданского губернатора был определен молдавский боярин Скырлат Стурдза, из семьи молдавских господарей. Вскоре он был заменен хотинским комендантом инженер-генерал-майором Гартингом. Он настаивал на введении в крае русских законов, поскольку, по его словам, там правили "одни молдавские обычаи, трактуемые боярами и чиновники словесно". Но ему пришлось столкнуться в Петербурге с сплоченной "молдавской партией". Она стала возбуждать против него различные обвинения. В итоге Гартинг был уволен, и с поддержкой Каподистрия на его место 22 февраля 1816 года был назначен екатеринославский гражданский губернатора Г.П. Калагеоргий. Но его назначение местным боярством оценивалось как "победа греческой партии".

Сложилась любопытная политическая диспозиция: в Бессарабии на власть претендует молдавское боярство, а она находиться в руках российского грека Калагеоргия, в придунайских княжествах правят тоже греки, но подчиняющиеся Стамбулу. Чтобы соблюсти баланс сил и интересов император Александр Первый призывает к главному управлению Бессарабскою областью подольского военного губернатора генерал-лейтенанта А.Н. Бахметьева, назначив его со полномочным наместником. Но в инструкции императора специально подчеркивается: "Бессарабская область сохраняет свой народный состав и вследствие сего получает и особый образ управления".

Тем не менее, Бахметьев предпринимает нестандартный ход. Эта интригующая история до сих пор не дает покоя историкам и краеведам. В январе 1817-го года император Александр Первый получил рапорт от нового наместника Бессарабии, который предлагал объявить столицей Бендеры. Его соображения: с 1814 года в Бендерах началось строительство новой крепости. Цитата из донесения Александру Первому: "Полагая во вся неудобность оставаться Кишиневу областным городом, я избрал для сего другой пункт, и именно форштат при крепости Бендерской. Течение речки Днестра, чистый воздух, обширность земель собственно казне принадлежащих, равно способны к получению по Днестру жизненных припасов и местных материалов". Местный краевед Евгений Лобанов считает, что симпатии императора были на стороне Бахметьева. Это указывало на то, что независимо от перехода Днестровско-Прутского междуречья под контроль Российской Империи в Петербурге не исключали, что рано или поздно Бендерам придётся выполнять рубежную функцию. Это - во первых. Во-вторых, новая столица - это всегда изменение традиционно сложившегося баланса внутриполитических сил. Вот что писал Ф. Ф. Вигель о состоянии бессарабского дворянства того времени. Оно делилось на три разряда: 1) молдавские бояре; 2) обогатившиеся во время войны 1806-1812 годы в русской службе чины, и 3) клиенты последних, "вписанные в дворянскую книгу их стараниями из мазылов и рупташей". По словам Вигеля, "второй класс пренебрегал, но покровительствовал третьему, а первый их обоих равно ненавидел и презирал". Вигель также пишет: "Только семь или восемь фамилий бессарабского дворянства происходит из молдавских бояр, все же прочие были слугами бояр до последней войны, когда примкнули к нашей армии, в качестве комиссионеров, поставщиков, подрядчиков, шпионов и факторов, нажили разными способами значительные капиталы и, выпросив себе чины, приобрели за безценок имения по сю сторону Прута". В-третьих, Бахметьев стремился лишить Кишинев еще и статуса "вотчины Каподистрия".

Но он проиграл. К началу 1818-го Временный комитет представил проект "Устава образования Бессарабской области", где Кишинев фигурировал как столица. Немалую роль в этом сыграл тогдашний митрополит Гавриил (Бэнулеску-Бодони)- епископ молдавского происхождения. 11 февраля 1792 года, когда Дунайские княжества были оккупированы русской армией, он по повелению Екатерины Второй был возведён в сан митрополита и назначен экзархом Молдавии, Валахии и Бессарабии. После ухода русских войск из Дунайских княжеств и перехода территории под юрисдикцию Константинопольского Патриархата остался в Молдавии. 19 июня 1792 был взят под стражу господарём Александром Морузи и отправлен под конвоем в Константинополь. Синод Константинопольской Церкви под председательством Патриарха Неофита Восьмого лишил его кафедры, проклял, а турки посадили в тюрьму. Только благодаря усилиям русского посланника в Константинополе В. П. Кочубея митрополит Гавриил был освобождён. С 7 апреля 1801 года он член Святейшего Синода, а с 1813 года - первый российский митрополит Кишинёвский и Хотинский (1813−1821).

Таким образом, сама организация административного пространства, которой сопровождалась инкорпорация Бессарабии в состав империи, имела серьезную специфику. Плюс к этому стремление Петербурга увеличить малочисленное местное население за счет болгарских, греческих, немецких и швейцарских колонистов. Этим и был призван заниматься наместник Бессарабии генерал Иван Инзов. Численность жителей края действительно стала расти, а этнический состав населения Бессарабии меняться. Это делало проблематичной не только реализацию местного "исторического наследия", единственным носителем которого считала себя немногочисленная прослойка бессарабской знати, но и подрывало политическую лояльность в отношении России знати Молдавии и Валахии, находившейся под контролем Порты и ориентируясь на Габсбургскую империю. Статс-секретарь И. А. Каподистрия пытался убедить Александра Первого в необходимости продолжить "мягкую политику" в Бессарабии, "чтобы шире привлекать прорусски ориентированных представителей балканских народов". Но конфликт Бахметьева и Калагеоргия, о чем мы ранее упоминали, имел принципиальный характер. Речь шла об отмене особого политического устройства Бессарабии, отказе от конституционного эксперимента на западных окраинах империи, чтобы не допустить там развития событий по польскому сценарию.

Орлов - Ипсиланти

Пушкину по прибытии в Кишинев стало известно, что 3 июня 1820 года командиром 16-ой шестнадцатой пехотной дивизии в Кишиневе по протекции Павла Дмитриевича Киселева, начальника штаба армии, назначен Михаил Федорович Орлов, его знакомый по Петербургу, молодой генерал, внебрачный сын графа Фёдора Григорьевича Орлова. В действительности, за этим назначением стоял граф Аракчеев. Денис Давыдов так описывал ситуацию своих "Записках": "Второй армией командовал фельдмаршал Витгенштейн. Он был в преклонном возрасте, служебными делами занимался мало, проживая в своем имении недалеко от Тульчина, где находился штаб второй армии. Император Александр, побывав на смотрах, остался фельдмаршалом недоволен. Войска выглядели плохо, обучение производилось, видимо, кое-как, дисциплина явно слабела. Необходимо было послать в армию человека, который, не обижая старчески капризного и мнительного фельдмаршала, сумел бы навести там порядок. Киселева произвели в генерал-майоры, назначили начальником штаба второй армии. Прощаясь с ним, государь сказал: " Надеюсь, вы понимаете мою мысль... фельдмаршала не надо тревожить, он заслужил покойную старость, но вместе с тем нельзя и терпеть допущенных им безобразий... Генерал Каменский, посланный мною некогда в Молдавскую армию, был моложе вас". Из дореволюционной военной энциклопедии: "Так как назначение это состоялось без ведома главнокомандующего, то последний усмотрел в этом выражение недоверия к себе и принял Киселева холодно, но Киселев сумел так себя поставить, что скоро заслужил полное его уважение и получил полный простор для своей деятельности. Скоро он стал действительным начальником армии, а Витгенштейн - главнокомандующим только по форме. Такое положение Киселева признавалось и в Санкт-Петербурге, откуда он часто получал распоряжения помимо главнокомандующего. Он стал составлять военные карты юго-западной России и пограничичных турецких и австрийских провинций, положил основание собиранию статистических данных, приступил к составлению истории войн России с Турцией, усилил значение инспекторских смотров и т.д.". Говоря иначе, Киселев являлся представителем русской военной разведки при второй армии.

Итак, Тульчин - центр, где принимаются важные политические и военные решения. Кишинев - столица Бессарабии, где готовятся воззвания к балканским народам, посылаются нарочные в Молдавию, Валахию, Сербию и Грецию. Город, откуда Александр Ипсиланти и Георгий Кантакузин не раз выезжают из на границу Молдавии в Скуляны для свидания со своими уполномоченными.

Ипсиланти не был дилетантом, надеявшийся, что во главе плохо вооруженных греческих "патриотов" ему удастся противостоять регулярной турецкой армии. Он, конечно, рассчитывал на Каподистрия, на то, что ему удастся заручиться - в той или иной форме - военной поддержки со стороны России. Существует известное письмо Орлова А. Н. Раевскому от 27 июня 1820 года: "Ежели б 16-ую дивизию пустили на освобождение, это было бы не худо. У меня 16 тысяч под ружьем, 36 орудий и 6 полков казачьих. С этим можно пошутить. Полки славные, все сибирские кремни. Турецкий булат о них притупится". Орлов назначил "подполковника Камчатского полка Липранди 1-го своим штаб-офицером". Из "Записок" И. П. Липранди: " В бытность мою в Бессарабии, когда возникла гетерия, на меня возложено было ген.-от-инф. Сабанеевым и ген.-м. Орловым собрание сведений о действиях турков в Придунайских княжествах и Болгарии, для чего я неоднократно был послан под разными предлогами в турецкие крепости. Ознакомился я с этим предметом при постоянном изучении страны и свойств жителей, из коих каждого племени и разных званий находилось знатное количество в Кишиневе и в других местах Бессарабии". Но в конце 1820 года Липранди еще только создавал в регионе агентурную сеть русской военной разведки. Пушкин, похоже, встречался тогда с Липранди. Но сюжетная составляющая по линии Пушкин - Липранди сложная, во многом до сих пор остающаяся неизвестной. Существует пушкинская характеристика князя Ипсиланти как "человека лично храброго, но не имевшего качеств народного вождя и полководца".

Доказано, что Пушкин тогда вел дневник, который он "принужден был сжечь в конце 1825 года". Если анализировать его оставшиеся известные исторические "заметки", написанные на французском языке - "Заметка о восстании Ипсиланти" ("Note sur la révolution d'Ipsylanti") и "Заметка о Пенда-Деке" ("Note sur Penda-Déka") - то они указывают на основательное знакомство поэта не только с текущими международными процессами, но и с историей возникновения гэтерии. Это доказывает, что поэт понимал глубокий стратегический замысел Ипсиланти: провести в Молдавии "разведку боем", оттянуть туда турецкие силы из Греции, а затем ударить с тыла по Пелопонессу. Похоже, что и генерал Орлов размышлял о том, поддержит ли император Александр восстание греков, и отдаст 2-й армии приказ о вторжении в придунайские княжества. Можно предположить и то, что у Ипсиланти был и некий запасной сценарий: начать ввод 2-й армии в княжества не для поддержания "дела греков", а для защиты мирного населения от возможной мести турок. Добавим, что в одном из писем П. А. Вяземскому Пушкин пишет, что разворачивающиеся у него на глазах события, " будут иметь следствия не только для нашего края, но и для всей Европы". При этом он ставит тоже вопрос: "Что станет делать Россия; займем ли мы Молдавию и Валахию под видом миролюбивых посредников; перейдем ли мы Дунай союзниками греков и врагами их врагов?".

Из последней тетради журнала Northamerican review 1828 года: "Братское общество etaireia существовало внутри и вне Турции. План сего патриотического союза был обширен, а целью оного предназначено было изгнание турков из Европы и учреждение новой союзной республики, которую надлежало составить из провинций Европейской Турции. Из земель сих долженствовал составиться восемь областей, именно: Кандия с прочими островами, Морея, Восточная Греция с Македонией, Западная Греция со всею Албанией даже до Австрийской границы, Сербия, Дакия (т.е. Молдавия и Валахия), Булгария и Фракия. Главным городом и пребыванием союзного Конгресса назначено быть Константинополю, а государственный устав Соединенных областей Северной Америки долженствовал служить образцом для внутреннего устройства и управления". В плане Ипсиланти присутствовала и важная турецкая составляющая. В Османской империи правил 30-й османский султан Махмуд Второй (1784-1839). Второй сын Абдул-Хамида Первого, он возведён на престол в результате мятежа, поднятого рущукским пашой Мустафой Барайктаром. Сообщает Николай Тальберг: "В 19 столетии Турция пыталась насадить у себя европейскую цивилизацию и войти в круг западных государств. Это стремление было вызвано политическими соображениями. Турецкая империя явно клонилась к упадку. Султаны не имели власти и были игрушками в руках янычар, возводивших их на престол и низводивших с него. Паши, управлявшие отдаленными провинциями, держали себя независимо от султана. Многие области Турция потеряла после неудачных войн. Султаны 19 века, для восстановления внутреннего и внешнего могущества империи, пытались проводить реформы и сближаться с европейскими государствами. Селим Третий (1789-1807) хотел уничтожить корпус янычар и завести войско европейского образца. Великий муфтий объявил Селима недостойным престола, а янычары и через год его умертвили. Махмуд Второй (1808-39) тоже готовил военную реформу: уничтожение корпуса янычар. При этом он вступил в ожесточенную борьбу с духовенством и чиновничеством. На каждом шагу он встречал глухое, а нередко и открытое противодействие. Его Султана обвиняли в том, что он затеял военную реформу в тот момент, когда идет борьба на Балканах, и у Османской империи может не оказаться сколько-нибудь опытного войска, хотя бы и столь плохо дисциплинированного, как янычары. Кстати, в 1826 году Пушкин опубликовал аналитическую записку" Взгляд на военное состояние Турецкой империи", которая была подготовлена осенью 1820 года: "Невозможно ли будет во время турецкой войны, если бы когда сие случилось, открыть военные действия: так, чтобы при развлечении Оттоманских сил со стороны Азии и моря, наша резервная армия, быстро приблизившись к Дунаю, могла немедленно осадить и блокировать важнейшие крепости, а действующая, следуя оборонительно-наступательным движениям, кои всегда на прочном основании операционных линий должны быть предприняты, сильными летучими отрядами подкрепляла восставших жителей против турок, и стремилась в самую внутренность государства?". В этом документе содержится намек на то, что одновременно с развитием наступлением на придунайские княжества необходимо иметь еще и фактор "восставших жителей против турок".

В начале 19-го века янычары еще являлись заметной политической силой в Османской империи, оставались главным источником мятежей и заговоров. Попытка Османа Второго (1618-1622) в 1622 реформировать корпус стоила ему жизни. В 1623 янычары свергли Мустафу Первого (1617-1618, 1622-1623), в 1648 Ибрагима (1640-1648), в 1703 Мустафу Второго (1695-1703), в 1730 Ахмеда Третьего (1703-1730), в 1807 Селима Третьего (1789-1807).Так могли поступить и с султаном Махмудом Вторым.

В 1818 году центр организации "Филику Этерия" из Одессы переместился в Стамбул. Отделения гетеристов появись во многих городах Балканского полуострова. То, что в столице Османской империи затевается что-то серьезное, Пушкин мог судить по тому, что в Кишинев еще до выступления Ипсиланти стали заполнять беженцы из Стамбула из придунайских княжеств. Было известно и о том, что господарь Молдавии Михаил Суццо приступил к практической подготовке осуществления плана Ипсиланти. Но случилось непредвиденное. Господарь Валахии Александр Суццо отказался поддерживать Ипсиланти, и обещал раскрыть его план султану. К тому времени Махмуд Второй получил по разным каналам важную для себя информацию. Вначале какой-то грек, по имени Ассимаки, передал письменные документы о готовящемся "заговоре". Затем султана "кто-то" из "одного из посольств". Как писал позже журнал " Вестник Европы", когда в придунайских княжествах поднялось восстание греков, турецкое правительство было уверено в том, что Россия не вмешается. Забегая чуть вперед, отметим, что вскоре господарь Александр Суццо был отравлен своим врачом, оказавшимся гетеристом. Провалился и замысел Ипсиланти поднять в Стамбуле вооруженное восстание матросов греческих судов, стоявших в гавани на якоре. Султан выжидал, а множество греческих семейств спешно покидали Константинополь, опасаясь погромов.

Хотел ли Пушкин "бежать" в Москву

15 ноября 1820 года генерал Раевский пригласил Пушкина посетить Каменки. Инзов сообщал Пушкину: "С генералом Раевским я тебя отпустил из Екатеринослава и к генералу Раевскому опять отпускаю. Только тогда ты был болен, а теперь остерегайся - не захворай. В Каменке климат опасный". В Каменке Пушкин пробыл до конца февраля 1821 года. Период с 15 ноября 1820 до конца февраля 1822 года пушкинисты называют самыми "таинственным".

Но сейчас будем говорить только о фактах. 15 декабря 1820 года А. Л. Давыдов пишет Инзову: "Милостивый государь, Иван Никитич. По позволению вашего превосходительства, Александр Сергеевич Пушкин... с генералом Орловым намерен был возвратиться в Кишинев; но, простудившись очень сильно, он до сих пор не в состоянии предпринять обратный путь. О чем долгом поставляю уведомить ваше превосходительство и притом уверить, что коль скоро Александр Сергеевич получит облегчение в своей болезни, не замедлит отправиться в Кишинев. Возобновляя мою благодарность вашему превосходительству за позволение, которое вы г-ну Пушкину дали по просьбе моей, имею честь быть с совершенным почтением и преданностью вашего превосходительства покорный слуга..."

29 декабря ответ Инзова: " Милостивый государь Александр Львович. До сего времени я был в опасении о г. Пушкине, боясь чтобы он, невзирая на жестокость бывших морозов с ветром и метелью, не отправился в обратный путь и где-нибудь при неудобствах степных дорог не получил несчастья. Но получив почтеннейшее письмо ваше от 15 сего месяца, я спокоен и надеюсь, что ваше превосходительство не позволите ему предпринять путь, поколе не получит укрепления в силах.

При сем включаю копию с отношения г. екатеринославского гражданского губернатора о должных г. Пушкиным деньгах. Оно давно уже получено (!), и я не могу на оное отвечать, не зная обстоятельств о сем деле со стороны г. Пушкина. Покорнейше прошу ваше п-во вручить ему оное, и объявить, что я желаю получить от него насчет сего дела сведение, дабы сократить по сему случаю могущую быть переписку. Поздравляя ваше п-во с наступающим новым годом, прошу принять душевное желание, чтобы провели оный с семейством вашим в полном удовольствии и утешении". В это время в Кишинев поступил донос, что " известный Пушкин бежал в Москву.." Что стояла за этой очередной политической интригой?

Станислав Тарасов: Бессарабия 1821 год. Каподистрия пытается "вычислить" Пушкина - http://www.regnum.ru/news/1490048.html?forprint

1820 год Кишинев: 23 сентября Пушкин навещает М. Ф. Орлова, командира 16-й дивизии, расквартированной в Бессарабии. Дом его стоял на Купеческой улице между Гостиной и Николаевской. Во время обеда он знакомится с военным разведчиком, подполковником Иваном Петровичем Липранди. Из воспоминаний Ф. Ф.Вигеля: "Он (Орлов - С.Т.) нанял три или четыре дома рядом и начал жить не как русский генерал, а как русский боярин. Тут был и Липранди, Пушкин,.. семь или восемь молодых офицеров генерального штаба известных фамилий, воспитанников московской Муравьевской школы, которые находились тут для снятия планов по всей области".

7 ноября. Пушкин провел в Кишиневе целый день у М. Ф. Орлова, где в его отсутствие хозяйничал его брат. Тут же гостили приехавшие братья Давыдовы - Александр и Василий.

8 ноября. Пушкин вновь у Орловых. Он ждет Орлова, который инспектировал бессарабскую границу. Вернувшись в Кишинев, Орлов устроил радушный прием по случаю своих именин - Михайлова дня. В этот день Пушкин впервые увидел будущего предводителя греческого восстания князя Александра Ипсиланти. Орлов готовил Валашское восстание. Гетерист Георгакис Олимпиос встречался с Тудором Владимиреску, который служил в русской армии румынским волонтером. Валахия представляла собой территорию, особенно выгодную для действий повстанцев: она была самой отдаленной из турецких провинций, была близка к Австрии и России. Там жили пандуры, из их среды которых и выдвинулся Тудор Владимиреску. Он был награжден русским орденом св. Владимира и произведен в чин поручика. После русско-турецкой войны ( 1806-1812), пандуры, поддержавшие русских, стали подвергаться преследованиям со стороны турок, и Владимиреску эмигрировал в Австрию. Там же произошла его первая встреча с гетеристами. Но особенностью момента явилось то, что Владимиреску рассматривал выступление гетеристов только как часть общего восстания балканских народов, а не одних только греков. Более того, он относил к угнетателям своего народа не только турок, но господарей-фанариотов. Историк Альфред Рамбо: "В Молдавии и Валахии греческое происхождение Ипсиланти могло повредить ему в глазах бояр, издавна притесняемых фанариотами, а румынские крестьяне, мало проникнутые еще идеями свободы и полные недоверия к грекам, не обратят внимания на его призывы к оружию". Таким образом просматривается следующий сценарий: нейтрализовать выступление гетеристов в придунайских княжествах, противопоставив им выступление румын.

Ипсиланти вел продолжительные переговоры и с Милошем Сербским Обреновичем. Выполняя поручение Каподистрия, русский посланник в Стамбуле Г.А. Строганов разработал проект прошения султану, в котором содержались требования о предоставления княжеству Сербия автономии с конституцией. Но Милош Обренович добивался от Стамбула, прежде всего, признания за собой титула наследственного князя. В этой связи Строганов писал сербскому князю: "Порта видит сильное желание Ваше получить наследственный сан княжеский; она решилась воспользоваться сим благоприятным для нее обстоятельством, дабы, лаская видам Вашим, посредством Вас совершенно поработить Сербию и лишить всех способов к улучшению жребия угнетенных. Ужели мыслите Вы, что она сдержит все обещаемое Вам, когда примет от Вас требуемую присягу? Ужели Вы сами согласитесь купить княжество ценою счастия своих соотечественников?". В придунайских княжествах назревали серьезные события.

15-17 ноября. В эти дни Пушкин вместе с братьями Давыдовыми, получив разрешение от генерала Инзова, отправляется в Каменку - имение Давыдовых. Вслед за ними туда выезжают и Орлов. Так завершается называемый именуемый пушкинистами "первый период пребывания поэта в Бессарабии".

Секреты имения Каменка

К 24 ноября, в Каменку по случаю именин Екатерины Николаевны Давыдовой всегда съезжалось большое общество - её дети, внуки, племянники, их друзья, знакомые. Усадьба располагалась в 45-ти верстах от бывшего уездного города Чигирина. Екатерина Николаевна Давыдова, племянница князя Потемкина, получила это поместье от своего дяди в качестве свадебного подарка, когда выходила замуж за Николая Семеновича Раевского. После смерти ее мужа она в возрасте 21 года осталась вдовой с малолетним сыном, Николаем Николаевичем Раевским (1771-1829), будущим героем 1812 года. Выйдя вторично замуж за Льва Давыдова, она поселилась с семьей в Каменке, где с 1801 года до 1825 года проживала безвыездно. "Лев Денисович Давыдов был татарского происхождения, - писал в своих воспоминаниях один из его потомков Василия Александр Давыдов. - Предок его, мурза Минчак, сын мурзы Косая, прибыл в начале 15-го -го столетия из Золотой Орды ко двору великого князя Василия Первого Дмитриевича, и при с крещении стал прозываться Симеоном Косаевичем Минчаковым. По принятому тогда обычаю, великим князем ему были пожалованы земли, одни - в Новгородской области, другие - под Москвой, около Бородина. У Симеона Косаевича было два сына - Давыд и Увар. От первого пошел род, Давыдовых, а от второго - дворян и графов Уваровых. Первые поколения Давыдовых назывались Давыдовыми- Минчаковыми". О том, какова в эту эпоху была жизнь в Каменке, можно судить по тому, что пишет П. И. Чайковский в письме к Н. Ф. фон Мекк: "Каменка была большим, великолепным, барским имением, с усадьбой на большую ногу. Жили широко, по тогдашнему обычаю, с оркестром, певчими и т. д.".

Пушкин - Н. И. Гнедичу 4 декабря 1820 года: "Вот уже восемь месяцев, как я веду странническую жизнь, почтенный Николай Иванович. Был я на Кавказе, в Крыму, в Молдавии и теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала Раевского. Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно разнообразная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов".

А. Л. Давыдов - И. Н. Инзову. 15 декабря 1820 года. Из Каменки в Кишинев: "Милостивый государь, Иван Никитич. По позволению вашего превосходительства, Александр Сергеевич Пушкин с генералом Орловым намерен был возвратиться в Кишинев (!); но, простудившись очень сильно, он до сих пор не в состоянии предпринять обратный путь. О чем долгом поставляю уведомить ваше превосходительство и притом уверить, что коль скоро Александр Сергеевич получит облегчение в своей болезни, не замедлит отправиться в Кишинев. Возобновляя мою благодарность вашему превосходительству за позволение, которое вы г-ну Пушкину дали по просьбе моей, имею честь быть с совершенным почтением и преданностью вашего превосходительства покорный слуга". Болел ли тогда Пушкин в действительности? Ответа нет.

И. Н. Инзов - А. Л. Давыдову. 29 декабря 1820 года: "Милостивый государь Александр Львович. До сего времени я был в опасении о г. Пушкине, боясь чтобы он, невзирая на жестокость бывших морозов с ветром и метелью не отправился в обратный путь и где-нибудь при неудобствах степных дорог не получил несчастья. Но получив почтеннейшее письмо ваше от 15 сего месяца, я спокоен и надеюсь, что ваше превосходительство не позволите ему предпринять путь, поколе не получит укрепления в силах. Поздравляя ваше п-во с наступающим новым годом, прошу принять душевное желание, чтобы провели оный с семейством вашим в полном удовольствии и утешении".

Вскоре в Каменку приезжает И.Д.Якушкин. Из его "Записок": "Приехав в Каменку, я полагал, что никого там не знаю, и был приятно удивлен, когда случившийся здесь А. С. Пушкин выбежал ко мне с распростертыми объятиями. Я познакомился с ним в мою последнюю поездку в Петербург у Чаадаева, с которым он был дружен и к которому имел большое доверие. В. Л. Давыдов, ревностный член тайного общества, узнавши, что я от Орлова, принял меня более чем радушно. Он представил меня своей матери и своему брату генералу Раевскому как давнишнего, короткого своего приятеля. С генералом был его сын полковник А. Раевский. Через полчаса я был тут как дома. Орлов, Охотников и я - мы пробыли у Давыдовых целую неделю. Обедали, по тогдашнему обычаю, днем, а к вечеру начинались "демагогические споры". О них Якушкин пишет довольно подробно: "Все вечера мы проводили на половине у Василия Львовича. И вечерние беседы наши для всех нас были очень занимательны. Раевский, не принадлежа сам к тайному обществу, но подозревая о его существовании, смотрел на все происходящее с напряженным любопытством. Он не верил, чтобы я случайно заехал в Каменку, и ему очень хотелось знать причину моего прибытия. (!) являлся ли я членом "Союза Благоденствия".

Как было выяснено на следствии по делу декабристов, осенью 1820 года Якушкину было специально поручено отправиться на юг, чтобы пригласить кишиневских членов тайного общества на съезд, который предполагалось устроить в Москве в январе 1821 года. Якушкин заехал в Тульчин, в штаб второй армии, встречался с Юшневским, Бурцевым, Басаргиным, кн. Трубецким, Фонвизиным. В Тульчине, как сообщает Якушкин, он застал П.И. Пестеля за составлением "Русской Правды", отрывки которой он читал не только своим единомышленникам, но и начальникам.

Забегая вперед, отметим важный факт. Накануне ареста после известных событий декабря 1825 года Пестель имел возможность уничтожить документы. Но решил оставить "Правду", точнее четвертой главу "Устава" ("Конституция"). Почему? На наш взгляд, он полагал, что этот документ был хорошо известен в Санкт-Петербурге, и не мог представлять интереса для следствия. Это - еще одна загадка, над которой бьются историки. В четвертой главе "Устава" Российскую империю планировалось разделить на "14 "держав": Ботническая Республика (Санкт-Петербург), Балтийская (Великий Новгород), Заволжская (Ярославль), Западная (Вильна), Днепровская (Смоленск), Бужская (Киев), Черноморская (Одесса), Окинская (Москва), Украинская (Харьков), Низовская (Саратов), Камская (Казань), Кавказская (Тифлис), Обийская (Тобольск), Ленская (Иркутск). Как видим, Бессарабской или какой-либо "Придунайской республики" в этом списке нет Царства Польского и Финляндии. Для сравнения: проект Ипсиланти предусматривал: учреждение союзной республики, которую надлежало составить из провинций Европейской Турции. В нее вводилось восемь областей: Кандия с островами, Морея- Восточная Греция с Македонией, Западная Греция включая Албанию, Сербия, Дакия ( Молдавия, Валахия и Бессарабия), Булгария и Фракия. Столицей союзной республики и местопребывания союзного Конгресса назывался Константинополь, "а государственный устав Соединенных областей Северной Америки долженствовал служить образцом для внутреннего устройства и управления". Тут явно просматривается некая связь между этими двумя геополитическими проектами. Историки располагают убедительными данными о том, что между тайными обществами в России, и в частности, "Союзом благоденствия" и гетеристами, существовали тесные контакты. Но означало ли это координацию их действий в выработке проектов и планов действий?

В 1820 году Пестель принял участие в совещании Коренного Совета (высшего органа "Союза Благоденствия") в Петербурге, где обсуждались вопросы будущего устройства страны и перспектив организации. При этом на "заговорщицкую" деятельность Павла Ивановича, отмечали современники, "закрывали глаза генерал-майор Киселёв, начальник штаба 2-ой армии и начальник 16 пехотной дивизии генерал-майор Орлов". В то же время, как пишет историк О. Киянская, " Пестеля боялись". С ним было связано большинство бурных споров в среде декабристов, приводивших, как правило, к расколу и реформированию структур тайных обществ. Помимо этого Пестель, как и Липранди, занимался сбором информации о придунайских княжествах. Он несколько раз нелегально пересекал границу Бессарабии, встречался с лично одному ему известными людьми. Позже это выльется в отчёт командованию, в котором будет содержаться критическая оценка деятельности Ипсиланти. А в конце 1821 года Павел Иванович писал отцу, что в армии его считают "шпионом графа Аракчеева".

Фактом является и то, что Пестель отказался ехать на съезд " Союза благоденствия" Москву. Поэтому Якушкин проехал в Кишинев звать М. Ф. Орлова, а тот затащил его в Каменку, где и начались жаркие дискуссии о том, "полезно ли в России учредить тайное общество?" Орлов, Давыдов, Охотников высказывали доводы за и против. "Пушкин с жаром доказывал всю пользу, какую бы могло принести тайное общество России,- пишет Якушкин. - Желая поймать Пушкина на слове, я спросил: "Если бы такое общество существовало, вы наверное не присоединились бы?" - "Напротив, наверное, бы присоединился", - ответил он. "В таком случае, дайте руку", - сказал я ему. И он протянул мне руку, после чего я расхохотался, сказав Раевскому: разумеется, все это одна шутка". Но, по словам наблюдательного И. П. Липранди, Пушкин всегда искусственно "поднимал споры и разговоры о таких предметах, о которых мало знал, но которые его интересовали".

Восстание в Валахии

13 января 1821 года был отравлен Валахский господарь Александр Суццо. Фанариотам стало известно, что он сообщил султану о готовящемся плане восстания. " Воспользовавшись смертью господаря солдат Феодор Владимиреско подняв восстание без ведома главных исполнителей плана,- писал журнал " Вестник Европы".- Владимиреско, волох низкого рода, но служивший незадолго перед тем в войске соседственной Державы, жаловался на притеснения, изнурительные для народа, говорил в своих прокламациях о надежде на помощь соседственной Державы и собрал многочисленную шайку. Его предприятие возымело еще бoльшую важность чрез пособие Каминара Савы, который с 4000 албанцев находился в Букаресте, начальствуя над полициею города. Война между Али-Пашею Яннинским и Портою, свирепствовавшая в продолжение года, занимала последнюю и была весьма выгодна для патриотов. Турки не могли, согласно русско-турецкому договору, вводить свои войска в Валахию без согласия России. Поэтому султан поручил подавить восстания Владимиреску грекам Олимпиосу и Фармакису, оказавшихся гетеристами. Владимиреску стали преследовать сторонники Ипсиланти, что породило у него мнение, что гетеристы его предали. Он вступил в переговоры с турками, хотя восстание охватило почти всю Валахию и часть Молдавии, а отряды повстанцев продвигались к Бухаресту".

Не менее важные события происходят тогда и в Москве. В конце января 1821 года Пушкин выехал в Киев. Как пишут историки, это было для него рискованное предприятие, так как генерал Инзов отпустил его только в Каменку. Он провел в Киеве две недели. Цель этой поездки историками не разгадана. Именно в это время на Пушкина поступил донос, что он "бежал в Москву". Связано это было с тем, что в это время в Москве, на квартире Фонвизиных, проходил съезд "Союза благоденствия". Из Кишинева в Москву выехал генерал Михаил Орлов, хотя по логике он должен был тогда оставаться в Бессарабии в связи с валашским восстанием. В Москве, по свидетельству Якушкина, Орлов выступил с предложением немедленного открытого военного выступления против правительства силами 16-й дивизией, командиром которой являлся. Но только при условии, что будет создана новая тайная революционной организации "вместо устаревшего Союза благоденствия". Когда предложение Орлова не было принято, он заявил о своем выходе из "Союза благоденствия". Все это напоминало инспирированный спектакль. Вслед за этим П. Граббе сообщил участникам съезда, что о существовании тайного общества хорошо известно правительству. Это подтвердил и Орлов, неожиданно явившийся вновь на квартиру Фонвизиных в полном дорожном снаряжении, в "дорожной повозке" перед отъездом на юг. Он подтвердил, что правительству все известно о тайном обществе. При прощании, показав на Якушкина, он заявил: "Этот человек никогда мне не простит", на что Якушкин, пародируя письмо Брута к Цицерону, ответил ему: "Если мы успеем, Михайло Федорович, мы порадуемся вместе с вами; если же не успеем, то без вас порадуемся одни". Далее Якушкин свидетельствует, что Бурцов поставил в известность членов съезда о своем решении не привлекать более Пестеля в тайное общество, а по приезде в Тульчин объявил об упразднении "Союза благоденствия".

Ипсиланти выходит на сцену

"Вестник Европы" сообщал: "12 февраля 1821 года Александр Ипсиланти с корпусом своих Гетеристов, которой наименовал он священною ратью, перешел через Прут и выпустил первую прокламацию свою в Яссах, главном городе Молдавии. Народ Молдавский, встретив его приветствиями, толпами сбирался под его знаменами. По согласию с Господарем, учредил Ипсиланти временное правительство, членов коего наименовали Ефорами. Но вскоре Консул Российский в Яссах обнародовал от себя объявление, которое было не иное что как отголосок прокламации, изданной Императором в Лайбахе, и дал знать публике, что Ипсиланти действует без соизволения Монарха. Ипсиланти, покинув Яссы, шел ужe прямо к Букаресту, как вдруг изумлен был повелением к нему, как Генералу Российской службы, выдти из Княжеств. Хотя известия сии были в высочайшей степени неблагоприятны; Ипсиланти однако же, полагаясь на участие земляков своих в Греции и на успехи брата, Димитрия Ипсиланти, который уже действовал на юге, решился идти далее. Апреля 10-го вступил он в Букарест, где принят был с восторгом; войско его числом ужe равнялось собравшемуся под знаменами Владимиреска; но священная рать, состоя из одних лишь молодых греков, в западной Европе воспитанных, одушевленных пламенеющим патриотизмом, была отдельною частию войска, на которую мог он во всем положиться с полным доверием. Российская сторона не поддержала восставших. Владимиреско решился положить оружие, за которое взялся- было без всякого согласия с греческими патриотами и без малейшего усердия к их делу. Он вступил он в переговоры с турками, которым дал обещание присоединить войско свое к их армии, если они за благо рассудят прислать последнюю. Для прикрытия сей измены и чтоб избежать казни от Ипсилантия, по прибытии сего греческого начальника, Владимиреско отступил и расположился в монастыре Котрочене, не в дальнем расстоянии от Букареста. Между обоими было свидание, при котором Ипсиланти возымел подозрение на Владимиреска, а перехваченные письма сего последнего к паше Браиловскому подтвердили вину его. В следствие чего волох был взят под стражу Геордакием в главной его квартире, предан военному суду, в котором председательствовал сам Ипсиланти, и приговорен к смерти.

Ипсиланти отступил к Терговисте, намереваясь идти в Сербию, с тем, чтоб возмутить сию область, многолюдную и воинственную. За несколько времени перед тем сербские депутаты являлись в главной его квартире: они уверяли, что лишь только переправится он через Дунай, то земляки их немедленно примут сторону революции. Тем временем Оттоманская армия, под начальством Паши Браиловского, овладела Букарестом и выступила оттуда к Терговисте против Патриотов".

Пушкин - Давыдову, первая половина марта 1821 года, Кишинев (черновой вариант письма): "Уведомляю тебя о происшествиях, которые будут иметь следствия, важные не только для нашего края, но и для всей Европы.... И объявил, что греки не в силах более выносить притеснений и грабительств турецких начальников, что они решились освободить себя от ига незаконного, что намерены платить только подати, наложенные правительством. Сия прокламация встревожила всю Молдавию. Князь Суццо и русский консул напрасно хотели удержать распространение бунта - пандуры и арнауты отовсюду бежали к смелому Владимиреско - и в несколько дней он уже начальствовал 7000 войска... Там издал он прокламации, которые быстро разлилися повсюду, - в них сказано, что Феникс Греции воскреснет из своего пепла, что час гибели для Турции настал и проч., и что Великая держава одобряет подвиг великодушный! Известие о возмущении поразило Константинополь. Ожидают ужасов, но еще их нет. Трое бежавших греков находятся со вчерашнего дня в здешнем карантине. Они уничтожили многие ложные слухи. Старец Али (янинский паша - С.Т.) принял христианскую веру и окрещен именем Константина; двухтысячный отряд его, который шел на соединение с сулиотами, уничтожен турецким войском. Восторг умов дошел до высочайшей степени, все мысли устремлены к одному предмету - к независимости древнего отечества. В Одессах (видимо, Пушкин тогда через Киев направился в Одессу, где находился один и центром гететристов - С.Т.) я уже не застал любопытного зрелища: в лавках, на улицах, в трактирах - везде собирались толпы греков, все продавали за ничто имущество, покупали сабли, ружья, пистолеты, все говорили об Леониде, об Фемистокле, все шли в войско счастливца Ипсиланти. Жизнь, имения греков в его распоряжении. Сначала имел он два миллиона. Один Паули дал 600 тысяч пиастров с тем, чтоб ему их возвратить по восстановлении Греции. 10 000 греков записались в войско. Ипсиланти идет на соединение с Владимиреско. Он называется главнокомандующим северных греческих войск и уполномоченным Тайного Правительства. Должно знать, что уже тридцать лет составилось и распространилось тайное общество, коего целию было освобождение Греции. Члены общества разделены на три степени... Низшую степень составляла военная сила, вторую - граждане, члены сей степени имели право каждый приписать себе товарищей - но не воинов, которых избирала только третья, высшая степень. Ты видишь простой ход и главную мысль сего общества, которого основатели еще неизвестны... Отдельная вера, отдельный язык, независимость книгопечатания, с одной стороны просвещение, с другой глубокое невежество - всё покровительствовало вольнолюбивым патриотам - все купцы, всё духовенство до последнего монаха считалось в обществе, которое ныне торжествует.

Вот тебе подробный отчет последних происшествий нашего края. Странная картина! Два великих народа, давно падших в презрительное ничтожество, в одно время восстают из праха - и, возобновленные, являются на политическом поприще мира. Первый шаг Александра Ипсиланти прекрасен и блистателен. Он счастливо начал - и, мертвый или победитель, отныне он принадлежит истории - 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! - завидная участь. Кинжал изменника опаснее для него сабли турков; Константин-паша после освобождения не совестней будет Клодовика или Владимира, ибо влияние молодого мстителя Греции должно его встревожить. Признаюсь, я бы советовал князю Ипсиланти предупредить престарелого злодея: нравы той страны, где он теперь действует, оправдают политическое убийство. Важный вопрос: что станет делать Россия; займем ли мы Молдавию и Валахию под видом миролюбивых посредников; перейдем ли мы за Дунай союзниками греков и врагами их врагов? Во всяком случае, буду уведомлять".

13 апреля 1821 года граф Каподистрия неожиданно запросил наместника Бессарабии генерала Инзова о том, является ли Пушкин масоном.

Станислав Тарасов: Бессарабия 1821 год: Пушкин между войной, масонами и поляками.Хотел ли Пушкин бежать за границу - http://www.regnum.ru/news/1490557.html?forprint

В начале марта1821 года Кишинев напоминал многонациональный муравейник. Город заполнялся беженцами, "буженарами", как их называли: боярами из придунайских княжеств и фанариотами из Константинополя. "Кишинев представил редкое зрелище, - писал П. В. Анненков. - Он получил свою долю инсургентов, разбежавшихся в разные стороны, кто куда мог. Кроме немногих образованных греческих фамилий, искавших в нем приюта от внезапной политической бури, их застигшей, Кишинев увидал в стенах своих еще толпы фанариотов, молдаван и бродяг, которые принесли с собой вместе с навыком к интригам, коварному раболепству и лицемерию еще свежие предания своих полуразбойничьих лагерей".

Все разговоры только и велись вокруг выступления Ипсиланти и событиях в придунайских княжествах. Напряженно стали решения императора Александра Первого, который находился на конгрессе Священного союза в Лайбахе. К тому времени Ипсиланти обнародовал в Яссах свою прокламацию и написал письмо императору: " Благородные движения народов исходят от Бога, и, без сомнения, по Божию вдохновению поднимаются теперь греки свергнуть с себя четырех вековое иго. Долг в отношении к отечеству и последняя воля родительская побуждают меня посвятить себя этому делу. Несколько лет тому назад среди греков образовалось тайное общество, имеющее единственною целью - освобождение Греции; оно выросло быстро, и его ветви распространяются повсюду, где только есть греки. Я смею уверить Ваше Императорское Величество, что никакие человеческие силы не могут остановить этот благородный порыв греков и что сопротивление общему желанию нации может только погубить ее навсегда, тогда как, управляя ее энтузиазмом, должно надеяться спасти ее. Государь! Неужели вы предоставите греков их собственной участи?".

На это письмо по поручению императора ответил граф Каподистрия: "Разве какой-нибудь народ может подняться, воскреснуть и получить независимость темными путями заговора? Не таково мнение императора. Как вы смели обещать жителям княжества поддержку великого государства? Никакой помощи, ни прямой, ни косвенной, не получите вы от императора, ибо мы повторяем, что недостойно его подкапывать основания Турецкой империи постыдными и преступными действиями тайного общества... Ни вы, ни ваши братья не находятся более в русской службе, и вы никогда не получите позволения возвратиться в Россию". Посланнику в Стамбуле барону Строганову было вменено в обязанность сообщить султану об этом.

Однако барон Строганов в душе рассчитывал,что Каподистрия удастся с опорой на других влиятельных послов - Ю. А. Головкина - в Вене, Х. А. Ливена - в Лондоне, К. О. Поццо-ди-Борго - в Париже - все же провести сценарий вооруженного вмешательства России в события. В то же время было известно и то, что группировка К. В. Нессельроде считала необходимым сохранение верности принципам Священного союза и считала несовместимой с ними военную поддержку выступления греков. В это время сначала в Москве, а потом и в Петербурге быстро стали распространяться слухи о том, что Пушкин " бежал из Бессарабии в Грецию". Это был тот самый случай, когда говорят, что дыма без огня не бывает.

Пушкин - А.А. Дельвигу, 23 марта 1821 года. Из Кишинева в Петербург: "Друг Дельвиг, мой парнасский брат... Жалею, Дельвиг, что до меня дошло только одно из твоих писем, именно то, которое мне доставлено любезным Гнедичем, вместе с девственной "Людмилою"... Я перевариваю воспоминания и надеюсь набрать вскоре новые; чем нам и жить, душа моя, под старость нашей молодости - как не воспоминаниями? - Недавно приехал в Кишинев и скоро оставляю благословенную Бессарабию - есть страны благословеннее. Праздный мир не самое лучшее состояние жизни". И буквально на следующий день, 24 марта 1821 года Пушкин пишет из Кишинева Г.И. Гнедичу: " Вдохновительное письмо ваше, почтенный Николай Иванович, нашло меня в пустынях Молдавии: оно обрадовало и тронуло меня до глубины сердца. Благодарю за воспоминание, за дружбы, за хвалу, за упреки, за формат этого письма - всё показывает участие, которое принимает живая душа ваша во всем, что касается до меня...Не скоро увижу я вас; здешние обстоятельства пахнут долгой, долгою разлукой! молю Феба и казанскую богоматерь, чтоб возвратился я к вам с молодостью, воспоминаньями и еще новой поэмой". Отметим в этих письмах две ключевые фразы: "скоро оставляю благословенную Бессарабию - есть страны благословеннее" и " "здешние обстоятельства пахнут долгой, долгою разлукой!". Они породили в пушкинисте огромную дискуссию, поскольку многие исследователи усматривают в них наличие у Пушкина плана по " бегству за границу".

Если бы у Пушкина действительно существовал план "бегства", то осуществить его не представляло больших проблем. Гетеристы тогда свободно пересекали бессарабскую границу. Историки обнаружили в молдавском архиве такие списки, которые направлялись Инзову из Новоселицкой таможни. В них упомянуто около пятьсот человек. В 1812 году после победы русских войск над турецкой армией восточная часть Новоселицы стала частью Хотинского уезда Бессарабской губернии Российской империи, а западная так и осталась под Австрией. Так что до Европы было рукой подать. Скорее всего, все обстояло следующим образом. После начала валашского восстания шестой корпус 2-ой русской армии получил приказ начать передвижение к границе. Это было воспринято, как готовность России оказать вооруженную поддержку грекам. Пушкин мог оказаться в составе этого корпуса, чтобы на месте изучить все обстоятельства повстанческого движения в придунайских княжествах, а не "бежать " за границу. К тому же 1 мая 1821 года ему в Кишиневе вручили немалую сумму по тем временам сумму денег - 7600 рублей.

Однако русская армия не получила приказ на пересечение границы Бессарабии. Вскоре Пушкин пишет загадочное письмо Александру Тургеневу: "...Сперва дайте знать минутным друзьям моей минутной младости, чтоб они прислали мне денег, чем они чрезвычайно обяжут искателя новых приключений".( последние слова в письме подчеркнуты). Одновременно в этом же письме Пушкин сообщает, что ему надо "в пакостный Петербург" проститься с Карамзиными, с Тургеневым, ибо "без вас двух, да еще без некоторых избранных, соскучишься и не в Кишиневе, а вдали камина княгини Голицыной замерзнешь и под небом Италии". Это наводит на мысль, что Пушкин подозревал или знал о назревающих новых событиях в регионе. Брату Левушке Пушкин сообщает: "Пиши ко мне, покамест я еще в Кишиневе. Я тебе буду отвечать со всевозможной болтливостью, и пиши мне по-русски, потому что, слава Богу, с моими конституционными друзьями я скоро позабуду русскую азбуку".

Можно предполагать, что вопрос об отправке Пушкина с войсками в придунайские княжества обсуждался на самом высоком уровне. 14 апреля 1821 года И.А. Каподистрия со ссылкой на императора Александра Первого направляет запрос из Лайбаха в Кишинев на имя И. Н. Инзова о поведении Пушкина: "Несколько времени тому назад отправлен был к в. превосходительству молодой Пушкин. Не имея никаких известий о его службе и поведении желательно, особливо в нынешних обстоятельствах, узнать искреннее суждение ваше, милостивый государь мой, о сем юноше. Повинуется ли он теперь внушению от природы доброго сердца или порывам необузданного вредного воображения". В этом же письме содержится запрос и о греческих делах, вожде этерии А. Ипсиланти: "Последние письма В. П. с извещениями о восстании в Валахии и Молдавии, присланные одно за другим, я немедленно представил на Высочайшее усмотрение. От точного исполнения намеченных мероприятий, касающихся до управления области, имея в виду смутную обстановку, которая ее окружает, зависит без сомнения и внутреннее благосостояние Бессарабии на будущее время, а отчасти и успех внешнеполитических сношений России с Востоком. Тем более это важно, что отсутствуют сведения о происходившем в самом Кишинёве. Речь идет о том, что Александр Ипсиланти там начал свои первые действия. Оттуда он послал нарочных с тайными предписаниями по всей Греции. Один из них, схваченный по дороге в Сербию, нес письмо, которое дает основание предполагать, что в Кишиневе действительно основался Ипсиланти, а это противоречит всем намерениям нашего правительства. Переход его через границу при сопровождении вооруженных людей должен был в свое время обратить ваше внимание. Не имея, однако, как об этом последнем факте, так и о пребывании Ипсиланти в Кишиневе от вас никаких сведений, я получил распоряжение запросить вас для объяснения таких двух вопросов:1. Были ли вам известны действия Ипсиланти во время его пребывания в области и в Кишиневе.2. Если были вам известны, то почему вы не поспешили известить об этом Его Императорское Величество".

Так рождается еще одна интрига. Дело в том, что к тому времени - 26 февраля и 8 марта 1821 года - в придунайских княжествах побывал Пестель. Он выполнял совместное поручение командующего 2-ой армии Витгенштейна и начальника штаба Киселева. Об этом свидетельствует целый ряд дошедших до нас штабных документов. Пестель собирал сведения в Кишиневе, опрашивая о деятельности Ипсиланти должностных лиц приграничных районов, проверял сведения о ходе событий, поставляемые в штаб армии российским вице-консулом в Молдавии Андреем Пизани. Историки считают вероятной встречу Пестеля с самим Ипсиланти в Яссах. Пестель знает о воззвании Ипсиланти, передает его содержание в своем первом донесении. Во втором он называет Ипсиланти "орудием в руках скрытой силы, которая употребила его имя точкою соединения". В то же время, движение Тудора Владимиреску Пестелем оценивается как " поступок его не имеющий целию возмущение противу Порты, но одно только сопротивление злодеяниям валахских бояр и различных чиновников, употребляющих во зло свою власть". Пестель сообщает и о том, как в городе Галаце "греки убивали турок, "которые все сбежались в дом начальника турецкой полиции. Греков было около 600 человек, а турок только 80". Подобным же образом происходило избиение турок греками в Яссах, а потом и во всей Молдавии, и "число таковых погибших простирается до 200 человек".

Мы видим, что Пестель отрабатывается уже упомянутый нами ранее сценарий о нивелировании выступления в придунайских княжествах греков- фанариотов через восстание местного населения. 9 марта донесения Пестеля были оправлены в Лайбах, где тогда находился император Александр Первый. И вряд ли является случайностью тот факт, что через пять дней после отправки этого донесения из Тульчина император отправил Ипсиланти раздраженное письмо, где утверждал, что "подрывать устои Турецкой империи позорной и преступной акцией тайного общества" - "недостойно". "Россия, - писал император, - как она об этом заявляла и заявляет, имеет твердое намерение поддерживать постоянные отношения мира и дружбы" с Османской империей.

16 апреля 1821 года И. Н. Инзов направил в Лайбах ответ на запрос Каподистрия: "А. Ипсиланти прибыл из Одессы в Кишинев в конце прошлой осени к своей материи... не дал никакого вида к какому-нибудь преднамерению. В начале февраля он... начал выезжать и объявил мне, что намерен отправиться за границу по выданному ему государственной иностранной коллегией паспорту к минеральным водам. Он предполагал быть в Молдавии и через Константинополь приехать в Лайбах и, если император разрешит, останется там очевидцем военных движений. Он уехал за границу с братом своим в отставке и двумя служителями с паспортом, в котором означалось "быть в Молдавии и Валахии по процессным делам его фамилии и оттоль следовать через Кронштадт в Лайбах. За время пребывания Ипсиланти в Кишиневе не замечались за ним какие-нибудь сомнительные действия. Он так сумел скрыть свой план, что даже никто из его родных не знал об этом. Коллежский секретарь Пушкин, живя в одном со мной доме, ведет себя хорошо и при настоящих смутных обстоятельствах не оказывает никакого участия в сих делах. Я занял его переводом на российский язык составленных по-французски молдавских законов и тем, равно другими упражнениями по службе, отнимаю способы к праздности. Он, побуждаясь тем духом, коим исполнены все Парнасские жители, к ревностному подражанию некоторым писателям, в разговорах своих со мною обнаруживает иногда пиитические мысли. Но я уверен, что лета и время образумят его в сем случае и опытом заставят признать неосновательность умозаключений, посеянных чтением вредных сочинений и принятыми правилами нынешнего столетия". Этот такой ответ, который ставит под сомнение политическую лояльность Пушкина.

Убийство патриарха

24 апреля 1821 года в день святой Пасхи турки повесили на воротах церкви в Константинополе 80-летнего патриарха Греции Грегориаса и трех митрополитов. Произошло это после того, как султан Мурад Второй получил известие о восстании греков в Пелопоннесе- родине Григория. Но Порта и до этого получала достоверную информацию о связи патриарха с гетеристами. Еще в ноябре 1820 года русское посольство оповестило Патриарха, что его жизнь находится под угрозой и что ему нужно уехать как можно скорее из Константинополя. Но патриарх на что-то рассчитывал. На одном из заседаний Св. Синода, когда митрополит Дерконский Григорий предложил патриарху Григорию отправиться в Пелопоннес и встать во главе восстания, для чего потребовать отпуска у Высокой Порты под предлогом, что он едет туда, чтобы пресечь подготовляемое движение. Патриарх ответил: " И я, как глава нации, и вы, Синод, обязаны умирать для общего спасения, наша смерть даст право Христианству поддержать народ против тирана, но если отправимся мы воодушевить восстание, тогда будет оправдан султан, решившийся уничтожить весь народ".

Султан Махмуд Второй заставил шейх-уль-ислама Хатжи Халиля издать "фетфу" о поголовном истреблении греков. Патриарху удалось предупредить издание "фетфы", заверив Хатжи Халиль в том, что "что греческий народ не участвует в восстании". Хатжи Халиль отказался издать эту "фетфу", был уволен со своей должности, изгнан и умерщвлён. Был назначен другой шейх-уль-ислам, сменён великий визирь. Султан приказал разоружить всех греков и потребовал у патриарха Григория, чтобы он отлучил Александра Ипсиланти, Михаила Суцоса и их сподвижников. Требования султана были изложены в фирмане. Патриарх 23 марта 1821 издал года отлучительную грамоту. Но Ипсиланти был хорошо осведомлён и событиях в Стамбуле и не придал этому факту серьезного значения. Затем султана потребовал у патриарха Григория список всех греческих жителей квартала Фанар в Стамбуле, а когда тот отказался, туда были посланы три янычара для проведения переписи. Так надвигалась катастрофа. 24 апреля наступила трагическая развязка. Турки уже решили убить патриарха. В день Пасхи, после торжественной литургии, патриарх Григорий был смещён султанским указом "как недостойный патриаршего трона, неблагодарный по отношению к Высокой Порте и неверный". Быстро был интронизирован избранный ему в преемники Евгений, а патриарха Григория повесили. Кого это устраивало? Прежде всего, греков-фанариотов, рассчитывавших на то, что трагическая смерть патриарха станет серьезным поводом для вступления России в войну с Османской империей, поскольку иной ход действий дискредитировал бы позицию России, выступавшей в роли защитницы христиан в Османской империи. Действительно Александр Первый предъявил турецкому султану ультиматум, требуя прекратить зверства по отношению к мирным греческим жителям. Султан отверг ультиматум: " Мы лучше знаем, как нам обращаться с нашими подданными!" Тем не менее, 30 апреля турки с согласия российского императора ввели войска в Валахию, 2 мая взяли Галац и сожгли его. 6 июня повстанческая армия Ипсиланти была разбита у Драгошан, что практически положило конец планам гэтеристов в Валахии. Чем было вызвано такое решение русского императора?

В игру вступают поляки

Из сообщения посла Франции в России Буальконта. 29 августа 1822: "Русскими была перехвачена переписка между масонами Варшавы и английскими. Эта переписка, которая шла через Ригу, была такого сорта, что правительству не могла нравиться".

Но все началось значительно раньше. 10 мая 1796 года в Таврическом дворце состоялся трехчасовой разговор между внуком Екатерины II Александром и Адамом Чарторыйским. Польский масон Чарторыйский, как он сам напишет в своих мемуарах, знал о готовившемся в Санкт-Петербурге перевороте, в результате которого на престол должен был взойти Александр. Позже Чарторыйский превратится в одного из вдохновителей Негласного комитета, объединившего при молодом государе его ближайших друзей. А в 1804 году он возглавит в России внешнеполитическое ведомство и будет формировать внешнюю политику империи. В основу своей внешнеполитической стратегии Чарторыйский положит план восстановления Польши в тех границах, какие она имела до первого раздела в 1772 года: "Под главенством Русского Государя, носящего титул польского короля, и в династической унии с Россией". В "Записке об устройстве европейских дел" Чарторыйский писал, что "в Европе нужно оставить пять великих держав: Россия, Англия, Австрия, Франция и Пруссия". Из них Россия и Англия, как имеющие общие одинаковые интересы и планы, останутся вероятными союзницами, остальные три едва ли будут в состоянии соединиться и нарушить установленное равновесие...". Это якобы позволило бы России решить в свою пользу восточный вопрос и получить контроль над Босфором и Дарданеллами.

Однако пересмотр европейской карты по Чарторыйскому неминуемо вел к осложнению взаимоотношений России с Францией. Суть замысла: побеждает Россия - можно возродить Польшу с присоединением к ней западных областей России, верх берет Париж - происходит то же самое, только под эгидой Франции. Так в Европе начинаются войны. В 1807 году Наполеон сформировал новое польское государство - герцогство Варшавское и решил призвать на помощь масонов, которые быстро восстановили "Великий польский восток". Но Наполеон проигрывает военную кампанию, как на востоке, так и на западе. Когда в 1815 года Венский конгресс решил присоединить значительную часть герцогства Варшавского к Российской империи, польские масоны решили обратить свои взоры к Александру Первому. Поначалу казалось, что такой союз стал давать плоды. Именно Чарторыйскому было поручено составить проект польской конституции. Но ее окончательный текст значительно отличался от представленной Чарторыйским редакции. Русский император цинично отнесся к польскому масонству и предотвратил помыслы польских патриотов восстановить "исконную" Польшу за счет западных областей России. Отношения с Чарторыйским были прерваны.

Поляки начали новую игру. В 1819 году им удалось подчинить себе литовское масонство. Кроме того, как показывают донесения российских послов из европейских стран, польские ложи приступили к экспорту конституционных идей вовнутрь самой России. В свою очередь, Санкт-Петербург повел контр-игру, как это делал Наполеон: предпринял попытку ввести деятельность польских масонов в русло интересов Российского государства, переориентировать их деятельность и интересы с Востока на Запад. Поэтому в России масонство действовало легально, вступать в ложи не только не возбранялось, но даже поощрялось.

Поляки попытались переиграть императора Александра. Так рождается феномен польского политического масонства. Его основателем считается майор Валериан Лукасинский. Он участвовал в кампаниях 1807 и 1808 годов против Пруссии и России на стороне Наполеона, затем в австрийской кампании 1809 года. После создания Царства Польского Лукасинский в чине капитана вступил в ряды Войска Польского под командованием великого князя Константина. Он мог бы сделать карьеру и дослужиться до больших чинов. Но у него были иные цели. Первоначально, согласно учению Лукасинского, целью масонского строительства являлась, только Польша, реставрация польского государства в самых широких границах. И лишь после освобождения родины польские национальные масоны предполагали расширить круг своей деятельности на все славянство, "а затем на все человечество". В 1820 году главою масонского "революционного правительства Польши" стал Чарторыйский, который вновь вступил в альянс с Александром Первым. Но Чарторыйскому вскоре пришлось, уйти, так как победили масоны радикального толка. Главную роль стали игратьМохнацкий, Брониковский и Иоахим Лелевель, делавшие ставку на Францию. В России началась активная подпольная работа. Вскоре после Лайбахского конгресса генерал-адъютант Васильчиков предоставил Александру Первому докладную записку о зреющем в столице заговоре с перечислением участников тайных обществ. Историки описывают, что император в глубокой задумчивости прочитал поданные бумаги и сказал, что не будет давать делу никакого хода. "Дорогой Васильчиков, - вздохнул он, - вы были у меня на службе с самого начала моего царствования. Вы знаете, что я разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения... Не мне подобает их карать..." И он бросил список в камин". Но, как доказывают конкретные факты, рассчитывал нейтрализовать влияние польского политического масонства через внедрение в него "русской части".

4 мая 1821 года Пушкин в Кишиневе был принят в масонскую ложу "Овидий". "Я был масоном, напишет позже он в письме к Жуковскому, - в кишиневской ложе, т.е. той за которую уничтожены в России все ложи". Это - не преувеличение. Забегая немного вперед, отметим, что начальник Главного Штаба князь П. М. Волконский запрашивал генерала Инзова о деятельности масонских лож в Кишиневе: "До сведения его императорского величества дошло, что в Бессарабии уже открыты или учреждаются массонские ложи под управлением в Измаиле г.м. Тучкова, а в Кишиневе некоего князя Суццо, из Молдавии прибывшего; при первом должен находиться также иностранец Элиа-де-Фуа, а при втором Пушкин, состоящий при вашем превосходительстве и за поведением коего поручено было вам иметь строжайшее наблюдение". Князь Волконский предписывал "касательно г-на Пушкина донести его императорскому величеству, в чем состоят и состояли его занятия со времени определения его к вам, как он вел себя, и почему не обратили вы внимания на занятия его по массонским ложам? Повторяется вновь вашему превосходительству иметь за поведением и деяниями его самый ближайший и строгий надзор; равномерно государь император повелевает вам иметь наблюдение. как за князем Суццо, так и за другими какими-либо лицами, в обществе сем замешанными...". Отвечая Волконскому 1-го декабря 1821 года Инзов писал: "Князя Суццо.. живет тихо, никуда не выезжает, а бывает иногда у меня. Два брата его живут в Одессе, а третий здесь, с которым часто вижусь; но им не до лож массонских. Кроме братьев князей Суццо, есть еще той же фамилии Суццо два брата, удалившиеся от постигших бедствий. Один женат, а другой холост. Живут в Кишиневе весьма скромно. Они также далеки от того, чтобы затевать массонскую ложу и еще более - управлять ею".

Вообще, запросы о поведении и образе жизни Пушкина в то время выглядят очень странно. С одной стороны, они могут являться некоторой реакцией на поступившие из Кишинева на него доносы, с другой, как попытку его "прикрыть", все время на поминания о "его неблагонадежности", что могло вызвать симпатию или доверие со стороны находящихся тогда в Кишиневе масонов. Фактом является то, что в 1821 году польским масонам не удалось организовать серьезное выступление ни в Царстве Польском, ни активизировать деятельность заговорщиков в России. Официальная инсталляция ложи "Овидий", похоже, так и не состоялось.

7 июня 1821 года турки разбили отряды Ипсиланти. Стремясь попасть на австрийскую территорию, Ипсиланти объявил солдатам, что Австрия начинает войну с Турцией, и под предлогом переговоров с австрийскими властями перешел 15 июня границу вместе с братьями. В деревне Орлай, близ Германштадта, адъютант генерал-губернатора вручил ему паспорт для проезда через Гамбург. В этом документе Александр Ипсиланти был назван "русским подданным и богатым купцом". После десятидневного пребывания в Араде князю Ипсиланти было объявлено, что император Франц, "движимый присущим ему чувством великодушия", согласен дать беглецам убежище в своих владениях. В сопровождении плац-адъютанта и двух своих спутников Ипсиланти был переведен в крепость Мункач.

Станислав Тарасов: Бессарабия 1821 год: альянс Александра Первого и султана Махмуда Второго -

http://www.regnum.ru/news/1491991.html?forprint

Карантин генерала Инзова

Лето 1821 года выдалось в Бессарабии знойным. Не помогали даже южные морские ветры, несущие морскую влагу далеко вверх по течению реки Днестр. Выгорела почти вся растительность. Но пыльный Кишинев, как и вся Бессарабия, бурлили. "На каждом шагу загорался разговор о делах греческих: участие было необыкновенное. Новости разносились, как электрическая искра, по всему греческому миру Кишинева,- пишет в своих воспоминаниях А. Ф. Вельтман.- Чалмы князей и кочулы бояр разъезжали в венских колясках из дома в дом, с письмами, полученными из-за границы. Можно было выдумать какую угодно нелепость о победах греков и пустить в ход; всему верили, все служило пищей для толков и преувеличений. Одни радовались успехам греков, другие проклинали греков, нарушивших тучную жизнь бояр в княжествах. Молдаване вообще желали успеха туркам и порадовались от души, когда фанариотам резали головы, ибо в каждом видели будущих господарей своих".

В первых числах июля 1821 года семейство Раевских, а так же родственники его, Давыдовы, приехали в Кишинев к М.Ф. Орлову, мужу Екатерины Раевской. Из воспоминаний И.П. Липранди: " Раевские были всею семьею в июле 1821 года и сам Николай Николаевич, и на четыре дня приезжали Александр и Василий Львовичи Давыдовы; с ними, проездом в Одессу, заезжали киевские знакомцы Михаила Федоровича, граф Олизар и Швейковский; из Вильны в то же время Валевский и Ромер, также знакомые генералу по ежегодному их приезду на Киевские контракты. Пушкин все четыре дня провел у генерала, как знакомый с Давыдовыми, у которых прежде гостил в Каменке. Брат же генерала приезжал прежде и уехал после их, пробыв около двух недель".

Обратим внимание на перечень лиц, приведенных Липранди. Он не случаен. Граф Олизар Густав Филиппович (1798-1868) - польский поэт и общественный деятель. В 1821 году его, 23-х летнего молодого человека, заочно выбрали губернским предводителем дворянства в Киеве. Тогда же ему была предложена должность руководителя киевской масонской ложи "Соединенные славяне". Потом графа пригласили участвовать в Южном обществе декабристов. Олизар сватался к Марии Раевской, но получил отказ от ее отца, основанный на различии религий и национальностей.

Иван Семёнович Повало-Швейковский (1787-1845). С 19 января 1816 года являлся командиром Алексопольского пехотного полка, с которым 6 февраля 1818 года прибыл на юг России. Он вёл переговоры с Польским патриотическим обществом. В 1823 году в Бобруйске его приняли в Южное общество декабристов.

Александр Валевский (1778-1845), сенатор-каштелян Царства Польского. М. Ромер - крупный помещик, один из руководителей Литовского совета польского Патриотического общества.

В марте 1821 года на базе 2-ой армии образовалось Южное общество. Во главе его стояли П.И. Пестель, С.Г. Волконский, С.И. Муравьев- Апостол, А.П. Юшневский. Обществ имело три управы: Тульчинскую, Каменскую и Васильковскую. Вскоре начались тайные переговоры между Южным обществом декабристов и Польским Патриотическим обществом. Руководители Васильковской управы Сергей Муравьев и Бестужев-Рюмин предложили план вооруженного восстания в Киеве. Причем, действовали они через голову Пестеля и Юшневского. Главным среди " киевского штаба" считался князь Максимилиа́н Анто́нович Я́блоновский. В 1813 году он был назначен членом эдукационной комиссии, учрежденной для Волынской, Киевской и Подольской губерний,1 июня 1820 года стал сенатором-кастеляном. Единственной целью Яблонский считал возрождение польской короны. Другим влиятельным лицом был граф Александр Иванович-Николаевич Ходкевич, отставной бригадный генерал. Офицер польских войск, участник восстания 1794 года под руководством Костюшко. После подавления восстания поселился в своих имениях на Волыни. С 1809 года участвовал в деятельности польских тайных организаций на Волыни. В 1812 году после занятия Вильно французской армией стал членом комитета по делам вооруженных сил литовского Временного правительства. В 1813 вместе с полком в осажденной крепости Модлин оказался в плену. Но затем с чином полковника был назначен начальником штаба гвардии Царства Польского, с 1819 года сенатор-каштелян. После выступления на заседании Сената в Варшаве против великого князя Константина Павловича, был лишен звания сенатора, а в 1820 году стал депутатом сейма от Сандомирского воеводства. Содействовал установлению контактов между польским Патриотическим обществом и членами Южным обществом.

Но самым деятельным политиком в Киеве был заседатель губернского суда Афанасий Гродецкий. Бестужев-Рюмин показывал потом на следствии: "Гродецкому я сообщил требование нашей директории... покуситься на жизнь цесаревича Константина, на что Гродецкий отвечал, что "донесет о сем своей директории и полагает, что оная на наше требование согласится". Густав Олизар выступал в роли посредника во внешне запутанных отношениях между Муравьевым и Гродецким, между Гродецким и Яблоновским, между Пестелем и Муравьевым. Как пишет историк Николай Троицкий, жаркие дискуссии шли относительно перспектив создания "Большой республиканской федерации славянских стран": Россия, Польша, Богемия, Моравия, Сербия, Молдавия, Валахия, Далмация, Кроация, а также Венгрия и Трансильвания. Радикализм "славян" шокировал членов Южного общества, которые первоначально стремились разваливать их на части, а затем под предлогом "необходимости объединения усилий" поглотить. Летом 1821 напрашивался следующий сценарий действий: поднять восстание в Киеве, где был расквартирован вверенный генералу Николаю Раевскому 4-й пехотный корпус, затем поддержать это выступление силами 70-тысячной 2-ой армии.

6 июля 1821 года русский посол в Константинополе Г. А. Строганов вручил рейс-эфенди Османской империи (министр иностранных дел) ноту протеста. Турция наложила эмбарго на товары, провозимые кораблями через Проливы под российским флагом, и запретило греческое судоходство. Послу было приказано ждать, а в случае неполучения ответа через 8 дней покинуть столицу Стамбул. В своих донесениях в Петербург Строганов настаивал на необходимости принятия русским правительством решительных мер для обуздания турок. При этом Строганову пришлось вести в Порте жесткую закулисную борьбу с английским послом в Константинополе лордом Стрэнгфордом. Он считал греков участниками "всеобщего переворота, против которого моральные силы великого европейского союза ныне используют все средства защиты".

В установленный срок Порта не дала ответа послу Строганову. Это стало поводом для заявления, что русского правительства прерывает отношения с Турцией. В августе 1821 года после получения инструкции от Каподистрия посланник и вся российская миссия в Константинополе покинули турецкую столицу. Этот шаг вел к войне Россией и Османской империей. Любопытно другое: 9 июля 1821 года генерал Инзов получил сообщение, что Коллегия иностранных дел решила начать выплату жалования Пушкину. Конечно, это не означало, что Пушкин на юге жил без денежного довольствия. Тогда откуда раньше он получал средства? Подробности этой любопытной истории станут известны значительно позже.

В разведку с цыганами

В конце июля 1821 года Пушкин внезапно исчезает из Кишинева - отправляется "с цыганской экскурсией" до Измаила. В течение месяца он кочует с табором в Буджакской степи, что не имело прецедента в русской политике. По этому поводу опубликовано немало работ, в которых авторы отдают должное " охватившего Пушкина цыганскому шуму", выявляют какие-то новые имена в " Дон-Жуанском списке" поэта. Конечно, столь экзотический сюжет в биографии Пушкина является хорошим поводом для рассуждений о положении цыган Бессарабии, ставшими подданными Российской империи лишь в 1812 году. Их стихией и здесь была музыка и пляска, когда поэтическую душу могли увлечь "звуки музыкального беснования, повествующие о какой-то неведомой бурной жизни, наполненной силой и движениями". Но истина в том, что по Бессарабии времен Пушкина кочевали большие цыганские таборы, в бытие которых было мало поэтического. Сам Пушкин на этот счет хранил молчание. Но такая конспирация поэта тогда была неслучайной.

Измаильская крепость находилась на левом берегу Килийского рукава Дуная, между озерами Ялпухом и Катлабухом, на склоне отлогой высоты, оканчивающейся у русла Дуная низким, но довольно крутым скатом. Стратегическое значение Измаила было очень велико: здесь сходились пути из Галаца, Хотина, Бендер и Кили. С южной стороны Измаил прикрывался Дунаем. Внутри города было много каменных построек, которые могли активно использоваться для ведения обороны. Летом 1821 года войска Османской империи были введены на территорию придунайских княжеств и, похоже, не исключалось - при определенных условиях - возможность их вторжение и в Бессарабию. Существуют серьезные основания предполагать, что турецкий султан Мурад Второй был информирован о том, что тайные общества в России готовят вооруженное выступление на юге. Султан получал шансы разыграть "карту" Бессарабии. Дело было в том, что инициатива создания Священного союза- Венской системы- в сентябре 1815 года принадлежала Александру Первому, подписавшему вместе с прусским королем Фридрихом и австрийским императором Францем соответствующий трактат. Позже к этому соглашению присоединились другие страны. Османская империя не вошла в Священный союз, так как он официально был объявлен союзом христианских государств. Первое время султан опасался, что христианская фразеология этого союза будет означать угрозу Турции как мусульманскому государству. Однако вскоре выяснилось, что такие опасения беспочвенны. Благодаря политике Меттерниха к 1821 году Священный союз трансформировался в "альянс государей". Неслучайно император Александр Первый публично отказался вмешаться в разрешение греческого вопроса военным путем, дал разрешение - вопреки статьям Бухаресткого мира 1812 года- на ввод в придунайские княжества турецких войск. (!) В Стамбуле понимали, что в Европе плетется "тонкая комбинация": ослабить и оттеснить на Балканах Россию, а затем за плечами Стамбула и Петербурга приступить к разрешению греческого вопроса, но уже по своему сценарию. Речь, прежде всего, идет об Англии, которая стала усиливать свое влияние в Греции, хотя Лондон в общении со Стамбулом все грехи валил на Петербург. Поэтому в случае антиправительственных вооруженных выступлений на юге Российской империи на их подавление могли быть брошены - наряду с верными императору частями 1-ой армии - и турецкие войска из придунайских княжеств. В итоге султан получал бы "официальную прописку" в Венской системе и возвращал бы под свой контроль Бессарабию. Вот почему Меттерних так болезненно воспринял " самовольный" отъезд из столицы Османской империи посла Строганова. Чтобы завершить "крепостной сюжет" в биографии Пушкина, отметим, что 13 по 23 декабря 1821 года он при содействии генерала Орлова получил разрешение от генерал-майора И.Инзова, сопровождал Липранди в его служебной командировке по югу Бессарабии. Маршрут поездки из Кишинева лежал через Бендеры, Каушаны, Паланку, Аккерман, Шабо, Измаил, Болград, Готешты, Леово.

....20 августа 1821 года Пушкин покинул цыганский табор. 21 августа он послал письмо в Одессу Сергею Тургеневу-младшему из братьев Тургеневых, который с 3 января 1820 года состоял вторым советником при русской миссии в Константинополе, и откуда прибыл в Одессу в июле 1821 года: "21-го августа 1821 года Кишинев. Поздравляю вас, почтенный Сергей Иванович, с благополучным прибытием из Турции чуждой в Турцию родную. С радостию приехал бы я в Одессу побеседовать с вами, и подышать чистым европейским воздухом, но я сам в карантине, и смотритель Инзов не выпускает меня, как зараженаго какой -то либеральною чумою. Скоро-ли увидите вы северный Стамбул? Дело шло об моем изгнании - но если есть надежда на войну, ради Христа, оставьте меня в Бессарабии. Пред вами я виноват, полученное от вас письмо я через два дня перечитываю - но до сих пор не отвечал - надеюсь на великодушное прощение и на скорое свидание". Пушкин в этом письме упоминает о возможности его изгнания из Кишинева. На первый взгляд, кажется, что это могло быть связано с его дуэлью с офицером генерального штаба Зубовым. Но, как свидетельствует В. И. Даль, "..Пушкин отпустил Зубова с миром: сунул незаряженный пистолет себе под мышку, отвернулся в сторону...". На наш взгляд, "карантин Инзова" для Пушкина и упоминание о "заражении либеральной чумой" был связан с совещанием в Кишиневе с представителями Польского патриотического общества, в котором принимал участие Пушкин. Летом 1821 года события развивались интенсивным образом. Стараниями Теодора Колокотрониса был освобожден Пелопоннес. На севере Греции продолжал действовать со своим повстанцами Дмитрий Ипсиланти. "Дела Греков - писал " Вестник Европы",- в море идут довольно успешно, в Епире худо, в Архипелаге посредственно; в Константинополе, в Смирне и во многих других местах, где висит над каждым греком турецкая сабля, ни один из них не может быть уверен, что уцелеет голова на плечах его. Греки перехватывают множество турецких транспортных судов, и предают оные огню. В новейших известиях из Бухареста от 21 августа описывают кровопролитные явления. Известна роль, которую играл Каминар-Сава, предводитель арнаутов (т. е, албанских солдат составляющих гвардию господарей в Молдавии и Валлахии). Сей офицер, служивший партизаном во время последней войны с Россией, в начале нынешних междоусобий принял сторону Тодора Владимиреско, но вскоре потом оказал нерешительность, и при переходе турецкого корпуса чрез Дунай, явно стал действовать в пользу Порты. Киая-Бей, начальствующий над турецкими войсками в Валлахии, собрал в начале августа отдельные свои отряды в Бухаресте. Каминар-Сава, сражавщийся дотоле против рассеянных в сем княжестве инсургентов, получил приказание явиться в Бухарест, и прибыл туда с тысячью арнаутов. 19 августа поутру отправился они с двумя из своих офицеров к Киая-Бею. При входе их в сени встречены они были ружейным залпом, и все трое убиты. В Молдавии бродят еще остатки инсургентов, и нападают на отдельных турок. 22 августа все янычары вышли из Ясс и потянулись к Дунаю". То есть, османские войска приближались к границе Бессарабии, в то время как греки переводили свои столкновения с турками с территории придунайских княжества территорию своего исторического этнического проживания. 4 ноября 1821 года в Миссолонгионе открылась Ассамблея Западной Греции, в которую вошли 30 депутатов. Председателем ассамблеи был избран Александр Маврокорди. Был избран Совет Западной Греции. 18 ноября 1821 года в Амфиссе открылась Ассамблея (Салонская Ассамблея), создавшая Ареопаг Восточной Греции. Так обозначались контуры будущего греческого государства.

В игру вступают персы

Именно в этот момент произошли события, которые могли спутать все планы императора Александра Первого и турецкого султана Махмуда Второго. Воспользовавшись разрывом дипломатических отношений между Турцией и Россией, и сосредоточением турецких сил на подавлении восстаний в Греции и Валахии, а также отсутствием на Кавказе генерала А.П. Ермолова, наследник персидского престола Аббас-Мирза вторгся с 50-тысячным войском в Турецкий Курдистан и Армению. Он занял Карский пашалык, подошёл к Эрзеруму и потребовал от султана большую контрибуцию. Предлогом для войны стало то, что турецкие власти решили провести обыск и конфисковали имущество одной из жен Фатх-Али шаха, которая направлялась в Мекку через территорию Османской империи.

Русские власти на Кавказе имели информацию о готовящемся военном походе персов. В начале 1820 года Александр Грибоедов, состоявший при миссии Ермолова в Тифлисе, вернулся в Тавриз. Он недоумевал ходом событий, поскольку генерал Ермолов никого не посвящал в свои замыслы, да и к тому же отсутствовал. В то время, как из Петербурга шли противоречивые инструкции. "Что главнокомандующий намерен делать, я не спрашиваю, потому что он сфинкс новейших времен, - пишет Грибоедов из Тавриза начальнику штаба Кавказского корпуса Рыхлевскому. - Вы не поверите, как здесь двусмысленно наше положение. От Алексея Петровича в целый год разу неузнаем, где его пребывание, и каким оком он с высоты смотрит на дольную нашу деятельность. А в блуждалище персидских неправд и бессмыслицы едва лепится политическое существование Симона Мазаровича и его крестоносцев. Что за жизнь!"

В 1816 году персы решили назначить правителем Багдадского пашалыка Дауд-пашу, мамлюка, грузина по национальности, хотя эта территория находилась под контролем Османской империи. Более того, они восстановили контроль над Иракским Курдистаном, правители которого признали себя вассалами персидского шаха. В 1818-1819годах Дауд-паша предпринял попытку сместить в Селеймании также персидского ставленника Махмуд-пашу Бабана, но потерпел неудачу, которую объяснял вмешательством багдадского резидента Британской Ост-Индской компании Рича. Обвинив Рича в подстрекательстве курдов к неповиновению, Дауд-паша вступил в борьбу с Ост-Индской компанией. По его распоряжению её агенты - главным образом персы - были лишены привилегий и приравнены к прочим местным торговцам, а таможенные пошлины на британские товары были увеличены вдвое. В ответ на это Рич привёл в состояние боевой готовности свои войска, распорядился ввести в реку Тигр военные суда Компании и прервать сообщение между Басрой и Багдадом. В ответ Дауд конфисковал товары Ост-Индской компании и осадил её багдадскую резиденцию. Ситуацию проясняет Л. М. Аринштейн в своих "Персидских письмах": "Персия уже давно попала в зависимость от Великобритании. Англичане систематически субсидировали шаха и его двор, контролировали финансы страны; английские офицеры руководили боевой подготовкой персидской армии, английские врачи лечили шаха и его приближенных; консулы-резиденты имелись во всех крупных городах Персии и т. д. Но в Персии тогда соперничали две английские группировки. Одну из них - более умеренную - возглавлял Макдональд, который был посланником не английского правительства, а могущественной Ост-Индской компании, осуществлявшей непосредственное управление Индией, Бирмой и другими английскими колониальными владениями в Азии. Он был заинтересована в том, чтобы Персия сохраняла мир с Россией и с Османской империей. Другую группировку возглавляли Генри Уиллок, его брат Джордж и английский врач Джон Макнил. Эта группа представляла в Персии интересы воинственно настроенных кругов английской аристократии, захвативших в конце 1820-х годов ключевые посты в английском правительстве. В их интересах действовал Дауд-паша. В итоге в мае 1821 года Рич и все английские служащие Ост-Индийской Компании покинули Османскую империю.

Избавившись от Рича, Дауд возобновил компанию против правителя Сулеймании, но багдадские войска были разбиты объединёнными силами курдов и персов. Тогда Дауд обрушился на персов, проживавших в Ираке: изъял сокровища, принадлежавшие шиитскому духовенству Кербелы и Ан-Наджафа. 19- го октября 1821 года султан Махмуд Второй получил официальное известие, что "сын и наследник Шаха Персидского, непримиримый враг Турков, со стотысячною армиею вступил в Армению при Карсе и дошел до Ерзерума, что он уже занял сей город, и что армия персидская идет далее беспрепятственно". В Стамбуле начались погромы лавок персидских купцов, отряды янычар отзывались отовсюду, в том числе и из придунайских княжеств и направлялись в Азию. "В княжествах Молдавском и Волотском получены были письма из Константинополя, что новые Господари будто бы уже ехали в Молдавию и Валахию, - сообщал "Вестник Европы". - Было приказание янычарам очистить оба княжества и идти обратным походов а Азию чрез Дунай". Так события на Ближнем Востоке стали неожиданным образом "завязываться" на бессарабском плацдарме. Аббас-Мирза дошел до Эрзурума, где стал дожидаться дальнейшего хода событий.

Станислав Тарасов: Бессарабия: 1822 год. Кто ликвидировал "заговор армии" на юге -

http://www.regnum.ru/news/1494681.html?forprint

Уходил 1821 год - самый творчески плодотворный за все время пребывания Пушкина в Бессарабии. Он начал писать около 80 произведений. Многие из них содержатся в начатой второй кишиневской тетради, вписаны в третью кишиневскую тетрадь. Близилась к завершению работа над поэмами "Братья разбойники" и "Бахчисарайский фонтан", задуманы и начата поэмы "Вадим", "Мстислав", "Вова". Уже готовы "Песнь о вещем Олеге", "Царь Никита и сорок его дочерей", начата "Таврида". Появились послания "Гречанке" ("Ты рождена воспламенять") и еще многое другое. Для специалистов по поэтическому наследию Пушкина изучение этого период в его творчестве - наслаждение: огромное количество материала для анализа и размышлений. Но для эксперта-аналитика, ориентированного на выявление фактов, связанных с миссией Пушкина в Бессарабии, наступающий 1822 год продолжает оставаться загадочным. В письме к Н.С.Алексееву от 26 декабря 1830 года Пушкин, к примеру, писал: "Пребывание мое в Бессарабии доселе не оставило никаких следов, ни поэтических, ни прозаических. Дай срок - надеюсь, что когда-нибудь ты увидишь, что ничто мною не забыто". Странное признание, если учесть, что исследователи насчитывают более десятки сочинений, написанных, начатых и задуманных в Кишиневе. Но реальные факты таковы: в 1822 году Пушкиным написано всего 16 писем. Большинство из них касаются литературной жизни Петербурга и реакции на нее Пушкина. Для такой натуры, как наш герой, это невероятно мало. Наверняка, писем было значительно больше, поскольку в регионе происходили важные события.

Становление Греции

Стало совершенно ясно, что Россия не вступит в войну с Турцией и острота суждений по поводу греческих дел у одних стала притупляться. Отказ Александра Первого от решительных действий в восточном вопросе подрывали позиции Каподистрии. После августа 1821 года его служебный статус непрерывно понижался. Отношения между царем и министром становятся натянутыми. Сам же Каподистрия, видимо, не переставал надеяться на то, что развитие событий все же заставит Александра согласиться на "понудительные меры" против Стамбула.

Журнал "Вестник Европы" пишет о политической ситуации того периода: "После отъезда Барона Строгонова из Константинополя, Порта ведет переговоры о делах греческих с министрами английским, австрийским и, кажется, французским. Надеются, что сии посланники успеют склонить диван к принятию предварительных статей, которые, может быть, побудят Россию вступить с Портою в непосредственные сношения. Наполи ди Романия, Патрассо и Корон тесно обложены греками, и несмотря на вылазки турков, не могут долго держаться, если не получат подкрепления. Порта вооружает свой флот в Дарданеллах, в намерении послать с оным значительный корпус войск для высадки на берегах Мореи. Греческое же адмиралтейство принимает надежные меры, чтоб напасть на турецкий флот заблаговременно и уничтожить его замыслы. Чтo может случиться с областями Греции, принадлежащими ныне турецкому правительству? Этот важной вопрос все еще остается нерешенным. Между тем еллины сделали быстрые успехи. Почти вся Морея, большая часть островов Ливадии, Фессалии, даже часть Македонии освобождены от господства турецкого. По достоверным известиям, греки учреждают у себя порядок управления. В Триполице составлен Конгресс из депутатов от областей и островов Греции, с тем, чтобы провозгласить Греческую соединенную республику под начальством одного Президента. К сему званию предназначают Князя Димитрия Ипсилантия. Конгресс будет заботиться обо всем, что касается до обороны от турков и вообще до военного устройства. Республика состоять должна из шести областей, именно: из Мореи (Пелопоннеса), Ливадии (Еллады), Фессалии, Македонии, Епира, островов. В рассуждении же будущей судьбы Греции, одни предусматривают протекторство, другие в гаданиях своих видят разделение турецких владений в пользу иных государств Европы. Если допустить мысль о протекторстве, то предположить должно и бытие турецкого господства.

Какой же державе Европы вверится подобное протекторство? На основании каких правил будет она исполнять свои обязанности? Станет ли действовать согласно с трактатами, руководствуясь одною лишь доверенностию к оным, или же расположит свои войска в стране покровительствуемой? Кто будет судиею над беспристрастными действиями власти протекторской? Надобно ли, чтоб турецкое государство навсегда осталось яблоком раздора? Полезнее было бы раздробление на части Турции европейской в пользу прочих монархий. Греция, получив для себя приличной устав государственный, могла бы существовать в древних своих границах. В таком случае Австрии представилась бы возможность умножить средства вывоза своих произведений. Франция, Испания имели бы перед собою в виду родственные Турции, разбойнические области, давно уже достойные быть уничтоженными. Британия, везде господствующая над морями, приобретением Родоса или Кипра, обеспечила бы свое обладание Ионийскими островами, чтобы подкрепить Левантскую торговлю, и проч. Утвердительно сказать можно, что без всякой чужой помощи, единственно своею силой, греки успели бы возвратить себе свободу и древнее свое достоинство, если б Великобритания не противуставила великих преград ревностным их усилиям. Жестоким неприятелем греков почитается сир Томас Майтланд, губернатор островов Ионийских. Пристрастие к туркам английской партии правительства, или лучше сказать ее отвращение от греков, не так закрыто, чтобы остаться ему незамеченным для народа столь проницательного. На островах Занте, Кефалонии, Итаке, Чериго открывшиеся неудовольствия даже были сопровождаемы кровопролитием.

Пишут, что переговоры австрийского и английского посланников, касающиеся до решительного представления России, в диване не имели успеха; ибо Порта, видя неукротимое бешенство раздраженных мусульман, не смеет принять справедливых условий России, и потому не дала еще никакого решительного ответа. Между тем персияне при Ерзеруме, как сказывают, разбили турецкий корпус, и отняли у него всю артиллерию. В одном письме уверяют даже, что они заняли Трепизонд на берегу Черного моря. По другим известиям, паша Трепизондский объявил себя независимым, а для большего успеха в своем предприятии, он только еще хочет соединиться с персами. По крайней мере, то достоверно, что вторжение персиян угрожает великою опасностию Порте, и что безрассудные турки за успехи своих недоброхотов, свободных и хорошо вооруженных, мстят над слабыми и безоружными. Головы беспрестанно валятся с плечь бедных греков.

Но дела воюющих греков идут весьма успешно. Порта, как слышно, уже не настаивает, чтобы греки, удалившиеся в Россию, были ей выданы; но в рассуждении княжеств Молдавии и Валлахии она требует некоторого срока, дабы могла назначить господарей. Армию турков в княжествах Молдавии и Валлахии полагают до 150,000 человек. В одних Яссах, как сказывают, считается их до 15,000. В числе пришедших войск находится много азиятцев; в одном из кавалерийских корпусов рейтары маневрируют на ослах. Четвертая часть жителей, равно как и все почти бояры, удалились в Трансильванию, Буковину и Бессарабию, откуда взирали они: на грабежи, пожары и убийства, которыми опустошаемы были оставленные ими жилища. Некоторые чиновники низшего разряда заняли между тем первые места в правительстве, и быв утверждены греческим каймаканом, Вогоридом, ныне представляют некоторой род оппозиции. В продолжение беспокойств оставался в Молдавии боярин Сандул Стурдза. Турецкие начальники ему же вверили отправление некоторых дел и остались совершенно довольны его усердием и правотою. Порта, захотевши восстановить порядок в обоих Княжествах, вызвала депутации, по одной из каждого, доставленные из бояр, там находившихся, которые, совокупно с отбывшими за границу и с духовенством, просили у Порты восстановления древних преимуществ и национального правительства. Порта приняла депутатов весьма благосклонно и явила им знаки отменного великодушия. В следствие того назначены в господари для Валахии боярин Гика, а для Молдавии упомянутый выше Стурдза. Им объявлена воля султанская, чтобы каждой из них вверяемым княжеством управлял по старинным законам и привилегиям, и что от их любви к отечеству и от верности к Порте зависеть будет восстановление благосостояния и тишины в тамошнем крае. Назначение Господарей Султаном, прибытие Консулов Австрии и Франции, служат верными признаками восстановления порядка и будущего спокойствия, вопреки различным слухам". Политическая ситуация при придунайских господарях была довольно напряженной. В обоих княжествах группы и партии бояр предпринимали попытки создания оппозиции новым господарям. В Молдове назревал конфликт между консервативной частью крупного боярства и мелкими боярами, стремившимися на равных началах участвовать в управлении государством. Он был спровоцирован конституцией "кэрвунаров", в которой мелкое боярство заявляло о равенстве в правах с крупными боярами. Кэрвунары, группа либерально настроенных бояр, купцов и интеллектуалов составили в 1822 года проект первой румынской конституции, согласно которой Молдова должна была стать парламентарным государством с парламентом "Сфатул Цэрий". Но представленный турецкому султану проект не был принят.

Кишиневские аресты

Пушкин - П.А. Вяземскому. 2 января 1822 года из Кишинева в Москву: "Попандопуло (врач - С.Т.) привезет тебе мои стихи, Липранди берется доставить тебе мою прозу - ты, думаю, видел его в Варшаве. Он мне добрый приятель и (верная порука за честь и ум) не любим нашим правительством и он в свою очередь не любит его. В долгой разлуке нашей одни дурацкие журналы изредка сближали нас друг с другом". Но отъезд И. П. Липранди задержался. Он получил разрешение на отпуск только 30 января, как указывается в его аттестате, " на три месяца". Почему?

Ежегодно с 15 января по 1 февраля в Киеве с конца XVIII века на Контрактовой площади проводились ярмарки. В эти дни вся площадь заполнялась временными лавками, в город съезжались богачи, знать и торговцы со всего юго-западного края. Сразу закипала деловая жизнь, заключались всевозможные сделки, шла бойкая ярмарочная торговля. По вечерам знатных и богатых гостей развлекали европейские именитости. В афишах того времени можно было встретить известные всей Европе имена пианиста Ференца Листа, скрипачей Генрика Венявского и Кароля Липинского, певицы Анджелики Каталани.

В такое время у Раевских в Киеве почти ежедневно собирались гости. Здесь же нередко велись и серьезные разговоры политического характера. Именно в эти дни в Киеве и состоялся первый съезд руководителей Южного общества. На нем был заслушан доклад П. И. Пестеля об основных началах его конституционного проекта ("Русская правда"). После его бурного обсуждения было решено дать членам общества целый год для обдумывания изложенной программы, которую предполагалось рассмотреть и принять на съезде руководителей организации в начале 1823 года. С. Муравьев отмечал впоследствии, что именно с этого съезда были четко определены задачи деятельности революционной организации. "В Южном обществе, - писал он в одном из показаний,- цель была одна с самого начала: введение в России конституции под именем "Русской правды". Но Сергей Муравьев подчеркивает, что программный документ южной организации не был в то время завершен, и ими обсуждалась "сочиняемая им ( Пестелем) "Русская правда". По словам же самого Пестеля, "более рассуждали о республике, а гораздо менее о революции". По другим сведениям, обсуждался сценарий военного переворота в России силами на 2-ой армии. Историк О.И. Киянская, реконструирипуя предложенную Пестелем замышлявшегося на юге " концепцию переворота", справедливо задается многими вопросами, не имеющими ответа в историографии: " Откуда у Пестеля возникла уверенность в том, что он - всего лишь армейский полковник- способен организовать поход 2-ой армии на Петербург Ведь полковники армиями не командуют и не отдают приказы о начале движения. Необходима кропотливая предварительная работа от выработки маршрута до складов с продовольствием, квартир для отдыха. Все это невозможно организовать без содействия местных властей. Кроме того, для начала большого похода одного приказа о выступлении мало". Действительно такими документами историки не располагают. Да и вряд ли такого рода документы когда-либо найдутся: если они были, то наверняка уничтожены.

Вот почему ход дальнейших событий остаётся загадочным. Во-первых, генерал М. Ф. Орлов был отстранен от командования 16-й пехотной дивизией. Во-вторых, в феврале 1822 года в Кишиневе арестовали В. Ф. Раевского, проводившего большую пропагандистскую работу среди солдат. Он был автором агитационных документов "О солдате", "О рабстве крестьян". С его арестом фактически была разгромлена Кишиневская управа. Существуют сведения, что 5 февраля 1822 года именно Пушкин, подслушав разговор Инзова с корпусным командиром Сабанеевым о готовящемся аресте Владимира Раевского, успел тайно его предупредить, и тот успел уничтожить многие компрометирующие бумаги. В последующем по решению следственной комиссии во главе с великим князем Михаилом Павловичем Владимир Федосеевич Раевский был лишен дворянского звания, чинов и орденов и сослан на поселение в село Олонки Иркутской губернии навечно. Причины столь жесткого обращения с ним властей не выявлены. Более того, историк П. А.Садиков выявил, что Липранди решил проигнорировать вызов в Киев своего прямого начальника генерала М. Ф. Орлова, когда тот получил "известия о готовившейся ему опале", хотя речь шла о разгроме созданной Орловым агентурной сети военной разведки в Бессарабии и в придунайских княжествах. Косвенные данные показывают, что это произошло не без участия командира корпуса 2-ой армии ген. Сабанеева и начальника штаба армии П. Д. Киселева, которые стали создавать новую агентурную сеть в армии, чтобы вывести Орлова и Липранди и из "игры", как "либералистов и участников кишиневской "шайки". Так что И. П. Липранди действительно, как писал Пушкин в упомянутом письме, в 1822 году был "нелюбимым правительством". Скорее всего, Орлова и Липранди скомпромитировали в глазах императора Александра Первого выявленными связями с Каподистрия. Поэтому для последнего "отпуск на три месяца" затянулся. Правда, позже он получит назначение в 33-й Егерский полк.

Прибыв в Москву, Липранди встретился с С. И. Тургеневым, от которого услышал, что "арестованные во 2-й армии офицеры Непенин и Раевский объявили на допросе о каком -то тайном обществе". Понятно, с какою жадностью стал расспрашивать Тургенев недавно приехавшего с юга И. П. Липранди, интересуясь и кишиневскими событиями и степенью участия в них Пушкина. Липранди сообщил Тургеневу об офицерском "разгроме", при котором и сам оказался пострадавшим, осудил поведение М. Ф. Орлова, как "слишком самонадеянное и неблагоразумное, что не позволило избежать многих хлопот, по случаю коих многие пострадали". Все это описано в дневнике С. И. Тургенева. Из него следует и то, что позиция Киселева во всех этих делах получила - в оценке Липранди - характеристику, как "нечистая". Наконец на вопрос С. И. Тургенева о Пушкине, И. П. Липранди сообщил: "Он ведет жизнь беспутную, бродит по кабакам, делает долги и весь в рубище - однако же притом пишет стихи, и даже трудится над ними". Правда, многие историки считают, что Липранди сознательно делал акцент на "беспутное времяпрепровождение Пушкина", чтобы нивелировать его политическую позицию в период разгрома "орловщины" в Кишиневе. К тому во второй половине января состоялась дуэль Пушкина с С. Н. Старовым, затем произошло его резкое столкновение с И. Н. Лановым на обеде у Инзова, а в начале февраля публичный скандал с Тодором Балшем. Этой завесой Липранди старался прикрыть Пушкина, чтобы дать слухам о нем определенное направление - политически невинное.

Император и порядок в Бессарабии

После разгрома " кишиневской шайки" император Александр Первый решил навести порядок в Бессарабии. Ее столица и лежавший в запустении после изгнания турок Измаил стали отстраиваться отстроены по образцу Петербурга - с широкими и прямыми проспектами, вдоль которых выстроились церкви, административные здания и усадьбы в стиле ампир. Здесь бок о бок жили русские чиновники и военные и бессарабское дворянство, перенимавшее язык и обычаи новой для него империи. Первой идеей российского правительства было расселение на этих землях христианских беженцев из турецких владений - и туда прибыли порядка 30 000 болгар и гагаузов. Кроме того, империя пригласила на свои новые плодородные земли несколько тысяч немецких колонистов, вначале из русской Польши, потом из самой Германии. Трудолюбивый и дисциплинированный народ пришелся ко двору русскому императору, так же как за несколько веков до того пригодился венгерским королям при освоении Трансильвании. На пустые южные земли, в новые городские поселения в центре и на севере Бессарабии устремились тысячи переселенцев из России и Украины. Казаки в память о войне с Наполеоном основали на юге Бессарабии станицы Бородино, Тарутино, Малоярославец и другие. Беглые крепостные придумывали себе молдавские имена, потому что молдаван нельзя было закрепощать.

Весной 1822 года, несмотря на решительные возражения Каподистрии, Александр I принял предложение Меттерниха о проведении в Вене конференции держав по восточному вопросу. Каподистрия считал, что дальнейшее согласование дипломатических шагов России с австрийской политикой будет иметь неблагоприятные последствия для Греции. Он готовился подать в отставку.

Станислав Тарасов: Бессарабия 1822 год. Падение Каподистрия и развал сети Орлова-Липранди -

http://www.regnum.ru/news/1496045.html?forprint

Весна в Бессарабии наступала быстро и необычно. "Днем жара, а ночью без шубы быть не возможно", - пишет о климате один из современников. В Кишинев продолжали прибывать беженцы и переселенцы из Ясс, Бухареста и Константинополя. Это вносило своеобразие в жизнь города. На балах, устраиваемых почти регулярно в домах сановников, все были рядом: барыни в модных венских нарядах и мужчины в чалмах и огромных шапках. В доме Крупенского переселившаяся из Ясс в Кишинев немецкая труппа актеров устраивала спектакли. В. П. Горчаков, прибывший в край для ведения топографической съемки Бессарабии, писал: "В числе многих особенно обратил мое внимание вошедший молодой человек, небольшого роста, но довольно плечистый и сильный, с быстрым и наблюдательным взором, необыкновенно живой в своих приемах, часто смеющийся в избытке непринужденной веселости, и вдруг неожиданно переходящий к думе, возбуждающей участие. Очерки лица его были неправильны и некрасивы, но выражение думы до того было увлекательно, что невольно хотелось бы спросить: что с тобою? какая грусть мрачит твою душу? Одежду незнакомца составляли черный фрак, застегнутый на все пуговицы, и такого же цвета шаровары. Кто бы это, подумал я, и тут-же узнал от Алексеева (чиновника канцелярии Инзова), что это Пушкин, знаменитый уже певец Руслана и Людмилы. После перваго акта какой-то драмы, весьма дурно игранной, Пушкин подошел к нам; в разговоре с Алексеевым он доверчиво обращался во мне, как бы желая познакомиться. Замечание, что игру актеров разбирать нечего, что каждый играет дурно, а все вместе очень дурно, рассмешило Пушкина; он начал повторять эти слова и тут же вступил с ним в разговор, содержание которому дали воспоминания о петербургских артистах, о Семеновой, Колосовой и других. Поэт невольно задумался. В этом расположении духа он отошел от нас, и пробираясь между стульев со всею ловкостью и изысканною вежливостью светского человека остановился перед какою-то дамою... мрачность его исчезла; ее сменил звонкий смех, соединенный с непрерывною речью..."

На Балканском полуострове события быстро следовали одно за другим. Собравшееся в Эпидавре греческое национальное собрание 15 января 1822 года обнародовало акт независимости и отправило своих депутатов на конгресс монархов в Вероне. Они не были приняты монархами и ограничились обнародованием в Анконе декларации к народам Европы. Александр Первый предпринимал усилия стабилизации обстановки. 3 февраля 1822 года русский посол в Вене Татищев получил от него рескрипт: "Я не хочу войны. Я это доказал. Я это доказываю. Но единственное средство предупредить войну состоит в том, чтоб говорить туркам от имени Европы, и говорить языком, ее достойным. Дело нейдет о том, чтоб сделать Турцию европейским государством. Дело идет о том, чтоб заставить ее занять то же место, какое она занимала в политической системе до марта месяца прошлого года. И для этого не нужно церемониться с турками. Надобно насильно спасать их. Попытки, беспрестанно повторяемые и постоянно бесполезные, кончатся тем, что лишат союз всякого уважения. Порта сделается неисправимою, и, конечно, не такую соседнюю державу союзные дворы хотят завещать России, чтоб упрочить систему, на которой основано спокойствие Европы".

Александр Первый принял предложение канцлера Меттерниха о проведении в Вене конференции держав по восточному вопросу. Историк Сергей Михайлович Соловьев: " Австрия и Англия, продолжая обходить греческий вопрос, старались всеми силами заключить мир между Россией и Турцией, хотя бы однодневный: и в один день известие об этом мире отнимет руки у греков и заставит их покориться Порте. Лорд Странгфорд, английский посланник в Константинополе, прибегнул было к подкупу: английское правительство предоставило в его распоряжение на этот случай 50.000 фунтов стерлингов; но попытка не удалась. По внушениям из Вены лорд Странгфорд признал, что английские интересы не требуют при столкновении России с Турцией становиться сейчас же на сторону Турции; Меттерниху удалось убедить его, что в английских интересах играть примирительную роль, убеждать турок к уступчивости относительно России. Турки никак не могли понять того, что так хорошо понимали в Вене и Лондоне: мир с Россией убьет греческое восстание. 12-го апреля 1822 года был составлен протокол российско-австрийской конференции. Русские уполномоченные объявили, что " е. в. император удовольствуется заявлением, сделанным прямо его министерству Портой, что она признает право России на основании договоров требовать неприкосновенности греческой религии, возобновления разрушенных церквей и по отношению к восставшим грекам справедливого различения между невинными и виновными". Османская империя "очищает совершенно и немедленно княжества Молдавию и Валахию; временно поручает управление этих стран диванам под председательством греческих каймакамов, избранных Портой по правилам, установленным для назначения господарей; высылает уполномоченных для соглашения с русскими уполномоченными о мерах, которые она соединенно с Россией примет для доставления мирного и счастливого существования своим христианским областям, договорами поставленным под покровительство России и плачевными событиями увлекающимся в бездну революции". Если Стамбул не согласится исполнить этих требований, то Вена объявит ему, что "не будет помогать ни прямо, ни посредственно, и признает справедливым дело России", а император австрийский "отзовет из Константинополя своего интернунция и порвет все сношения с Портой".

Меттерних отказался подписывать этот протокол. Канцлер прислал русскому императору ноту: "Столкновение между Россией и Турцией должно решиться или путем переговоров, или оружием. В первом случае необходимо соглашение с союзниками относительно основания и способа, как начать переговоры с Портой. В плачевном случае разрыва австрийский император не поколеблется отозвать из Константинополя своего представителя и прекратить дипломатические сношения с Портой; но он убежден, что такое решение должно быть общее для всех союзников, для чего уже и сделаны надлежащие сообщения кабинетам французскому, великобританскому и прусскому". Одновременно с этим Меттерних составил меморандум, который русский посол Татищев должен был взять с собой в Петербург: "Е. в. император русский заявил неизменное решение в своих действиях по восточному вопросу - не нарушать политической системы, которая теперь служит основанием спокойствия Европы и сохранения общественного порядка. Это решение обязывает кабинеты соединить все свои силы для такого решения вопроса, которое соответствовало бы и справедливым желаниям его величества и охранило бы Европу от опасностей, какие могут произойти для нее из восточных беспорядков. Так как дело нейдет об ограничении верховной власти султана, то желания кабинетов не выйдут из круга законов и управления. Австрия наравне с другими державами не признает права вмешательства во внутренние дела государства, если перемены, в нем происходящие, не угрожают непосредственно безопасности соседних держав. Но в настоящем положении Турецкой империи существуют отношения, которые заставляют державы искать способ успокоить Турцию не посредством утишения смуты, купленного потоками крови, но посредством прочного мира, без которого нет обеспечения для существования Турецкой империи и для спокойствия Европы. Что касается княжеств, то достаточно их очищения восстановлениями прежнего порядка и сохранения прав, выговоренных трактатами".

Император Александр принял австрийский меморандум. Меттерних торжествовал, поскольку это наносило удар по так называемой " грекофильской партии" в России. Через некоторое время "царь во время частной аудиенции, данной Каподистрии, предложил ему отправиться для поправления здоровья на воды, оставшись формально при своей должности". Это было решение о фактической отставке Каподистрии. Вскоре дипломатическую службу покинули Д. Н. Блудов, граф В. Н. Панин. Граф Нессельроде, возглавивший министерство иностранных дел империи, издал новый меморандум, в котором предлагал образовать из греческих владений Турции три княжества - Восточной, Западной и Южной Греции. Для обсуждения этих предложений решено было созвать в Петербурге конференцию союзных держав.

Пушкин - Н. И. Гнедичу 29 апреля 1822 года. Из Кишинева в Петербург: ".. Ты отправишься в столицу, куда - увы! - твоему господину закрыта дорога". Арестован В. Ф. Раевский, под следствием находится генерал М. Ф. Орлов, уволен П. С. Пущин, штаб-офицеры, близкие к Орлову, переведены в разные полки. Сразу после ареста Владимира Раевского закрывается масонская ложа " Овидий". Кишинев покинул и Липранди. Позже Липранди напишет начальнику штаба 2-ой армии генералу П. Д. Киселеву: "Будучи в продолжение более трех лет гоним сильным начальником, я нынешний год ездил в Петербург, дабы узнать сам лично тому причины, но во всем получил отказ". О каком начальнике ведется речь? Исследователь Борис Никольский, специально изучавший этот период в биографии Ивана Липранди, предлагает понимать под " сильным начальником" командование 2-ой армии. В 1820-1822 годах, числясь офицером штаба 16-й дивизии, подполковник Иван Липранди создает агентурную сеть в приграничном районе, в зоне ответственности дивизии, и снабжает своего начальника М.Ф. Орлова сведениями в этом направлении. Уже в те годы он, как офицер штаба, выполнял ряд следственных дел в полках дивизии. Так, в декабре 1821 года, во время своей совместной поездки с Пушкиным в Измаил и Аккерман, Иван Липранди производил расследования в 31-м и 32-м Егерских полках, а затем вел расследование и в Охотском полку. Все эти поручения исходили непосредственно от командира дивизии, генерал-майора, графа Михаила Орлова. В это время кишиневская квартира Ивана Липранди становится местом вечеринок, где собираются майор Раевский, капитан Охотников, прапорщики Горчаков и Вельтман, Пушкин. Криминального в этом ничего не было, но информация о том, что Иван Липранди - сторонник политики демократических, гуманных преобразований в армии, доходила до командира корпуса, генерала Сабанеева.

Но был ли Липранди членом тайного общества? На сей счет существует несколько противоречивых сведений. Одно из них - показания, представленные в ходе следствия по делу о декабристах полковником Н.И. Комаровым. Перечислив членов "Союза", Комаров прибавил к списку всех тех, о деятельности которых он только слышал - "полковник Липранди, отставной, квартирмейстерской части, жил в Кишиневе". Тем не менее, по оговору Комарова Иван Липранди был арестован, но скоро выпущен, так как "все главнейшие члены Южного и Северного обществ утвердительно отвечали, что Липранди не принадлежал к обществу. Сергей Волконский: "Липранди состоял при второй армии и, по неприятностям с высшим начальством по роду его службы, перешел в один из егерских полков 16-й дивизии и был - в уважение его передовых мыслей и убеждений - принят в члены открывшегося в этой дивизии отдела тайного общества, известного под названием "Зеленой книги". Выказывая себя верным своим убеждениям к прогрессу и званию члена тайного общества, был коренным другом Владимира Федосеевича Раевского". Из показаний Пестеля: "Я совсем не знаком с подполковником Липранди и никогда ни от кого не слыхал о принятии его в общество. Если же он действительно к обществу принадлежит, то догадываюсь, что мог он быть принять в первый "Союз благоденствия" майором Раевским или капитаном Охотниковым, ибо они все трое служили в 16-й пехотной дивизии, когда оною командовал генерал Орлов; долгом, однако же, считаю при сем доложить, что сие есть одна только догадка, ибо, как уже имел честь объяснить, никогда не слыхал ни от кого о принадлежности Липранди к тайному обществу". Арестованный В. Раевский в своих первых показаниях категорически отрицал свою принадлежность к Южному обществу, но признавал участие в "Союзе благоденствия". Эти факты запутали многих историков.

Достоверно известно следующее: у В. Раевского в момент обыска была найдена "Зеленая книга", или "статут общества "Союза благоденствия". "На основании этого свидетельства, - пишет М. В. Нечкина, - наиболее простым представляется умозаключение, что кишиневская организация и после 1821 года действовала на основании старого статута "Союза благоденствия" - "Зеленой книги". Она прямым образом упомянута Вл. Раевским как документ программного значения". Но ведь "Союз благоденствия" считался распущенным в начале 1821 года. Историк Л. Н. Оганян, отмечая, что кишиневская управа не принадлежала Южному обществу, возглавляемому Пестелем, предлагает именовать ее "Обществом белой книги" (основываясь на существовании "Белой книги" - сборника приказов и сочинений М. Ф. Орлова). Это наводит на мысль, что в Кишиневе существовала автономная, параллельно с Южным обществом, не подчиняющаяся Павлу Пестелю тайная организация. Эти соображения представляются важными и для истории декабризма вообще, и для оценки бессарабской миссии Пушкина. Если принять эту версию за основу, то события, связанные с арестом Раевского, выстраиваются в логическую схему.

Историк И.П.Садиков: "Пушкин "прибежал" к Раевскому вечером ("в 9 часов пополудни") 5 февраля 1822 года немедленно после отъезда Сабанеева от Инзова, и говорил Раевскому впопыхах, в большой тревоге - "весьма торопливо и изменившимся голосом" о грозящем аресте. Действительно, времени, очевидно, терять было нельзя - и вместо того оба они отправились к Липранди-2-ому, причем Раевский запретил Пушкину говорить о своем "деле". Раевский знал, что И. П. Липранди 1-й уже уехал из Кишинева в длительный отпуск еще накануне, 4-го февраля. Идя в квартиру Липранди, Раевский рассчитывал застать его там, чтобы как от лица близкого к Сабанееву, получить наиболее точную и ясную информацию. Но он его не застал. П. П. Липранди сам явился к Раевскому через несколько часов, но уже в виде официального лица, командированного Сабанеевым, сопровождаемый адъютантом Я. Н. Радичем (впоследствии кишиневского полицеймейстера), который и должен был произвести процедуру обыска. Через несколько лет, 16 февраля 1827 года, отвечая в качестве подсудимого перед комиссией военного суда при войсках Литовского корпуса, в крепости Замостье, Раевский на вопрос членов комиссии: "Какие именно бумаги находились у Охотникова?" отвечал, что если бы эти бумаги "заключали что либо... вредное, то он имел 24 часа, дабы их вынуть". Таким образом, мы видим, что Липранди- 2- ой осуществлял операцию "прикрытия" организации В.Ф. Раевского.

Кто же тогда наносил удар по этой организации? Историк О.И. Киянская считает, что подобную комбинацию мог провести только Павел Пестель, к тому времени командир Вятского полка, который по-своему осуществлял "кадровую зачистку" офицерского корпуса 2-ой армии. В исследуемый нами период на всю армию было 24 генерала. Наиболее влиятельными считались: начальник штаба армии генерал-майор Киселев Павел Дмитриевич, командир 16-й дивизии генерал-майор Орлов Михаил Федорович и командир бригады 19-й пехотной дивизии генерал-майор князь Волконского Сергея Григорьевича. Но Киселев и Орлов были переведены в гвардию из Коллегии иностранных дел. Более того, в лице генерал-адъютанта Алексея Орлова, "все представления Киселева получали ход... в столице". Киселев поддерживал прямые контакты с генерал-адъютантом Закревским - дежурным генералом Главного штаба, был в отличных отношениях с князем А.С. Меншиковым, заведующим канцелярией начальника Главного штаба князем П.Н. Волконским. Но как объяснить внеслужебные контакты Киселева с Пестелем? Отношения с Пестелем выглядели вызывающе, пишет Борис Никольский, при том, что многие источники, включая Петербург, неоднократно предостерегали Киселева, указывая на крайне подозрительный образ мыслей "мятежного полковника". Но Киселев писал, что "из всего здешнего синклита он один (то есть Пестель - С.Т.), могущий с пользой употреблен". Поэтому остается предположить, что Павел Киселев вместе с Павлом Пестелем вели в армии свою "игру".

Эти события застали И.П. Липранди в Петербурге. В крайне удрученном состоянии он возвращался в Бессарабию, к месту своей новой службы, в 33-й Егерский полк. Однако сначала он направился в Одессу, чтобы провести встречу с командующим 7-м корпусом генералом Рудзевичем, против которого активно интриговали Павел Пестель и начальник штаба армии Киселев, чтобы избежать возможных в их стороны дальнейших преследований. По- видимому, эта попытка оказалась безрезультатной. И. П. Липранди стал спешить к брату в Тирасполь - узнать от него необходимые сведения обо всем происшедшем, а заодно и постараться увидеть находившегося под арестом Раевского. Из "Воспоминаний" И.П. Липранди: "Около половины 1822 года, возвращаясь из Одессы, я остановился ночевать в Тирасполе у брата, тогда адъютанта при Сабанееве. Раевский был арестован в Кишиневе 5 февраля (на другой день после моего выезда в Херсон, Киев, Петербург, Москву) и отвезен в Тираспольскую крепость. Мне хотелось с ним видеться, тем более что он и сам просил брата моего, что когда я буду проезжать, то чтобы как-нибудь доставить ему эту возможность. Брат советовал просить мне позволения у самого Сабанеева, который близко знал меня со шведской войны, и отказа, может быть, и не было бы; но я, знавши, как Раевский дерзко отделал в лицо Сабанеева, на одном из допросов в следственной комиссии, не хотел отнестись лично, прежде нежели не попытаю сделать это через коменданта полковника Сергиоти, с которым я был хорошо знаком, а потому тотчас отправился в крепость. Раевский был уже переведен из каземата на гауптвахту, в особенную комнату, со строгим повелением никого к нему не допускать. Тайно сделать этого было нельзя, и комендант предложил мне, что, так как разрешалось отпускать Раевского с унтер-офицером гулять по гласису (крепость весьма тесная), то чтобы я сказал, в котором часу завтра поеду, то он через час, когда будет заря, передаст Раевскому, и он выйдет на то место, где дорога идет около самого гласиса. Я назвал час и на другой день застал Раевского с унтер-офицером, ему преданным, сидящим в назначенном месте. Я вышел из экипажа и провел с ним полчаса, опасаясь оставаться долее. Он дал мне пиесу в стихах, довольно длинную, под заглавием "Певец в темнице", и поручил сказать Пушкину, что он пишет ему длинное послание, которое впоследствии я и передал Пушкину, когда он был уже в Одессе. Дня через два по моем возвращении в Кишинев Александр Сергеевич зашел ко мне вечером и очень много расспрашивал о Раевском, с видимым участием".

Неизвестно, как провел свои первые дни И. П. Липранди в 33-м Егерском полку, но вскоре он стал проситься в отставку. "Всё это, - пишет Вигель, - показывает, что начальство смотрело на него не с выгодной стороны". Кому-то в Санкт-Петербурге стало казаться, что после "кишиневского разгрома" во 2-ой армии устранены все "офицеры - заговорщики". Это - было далеко не так, поскольку, как выяснили историки, истинные заговорщики тогда оставались на свободе и при своих должностях.

Станислав Тарасов: Бессарабия - конец 1822 года. Кто пытался сделать из Пушкина русского "диссидента"?

http://www.regnum.ru/news/1498062.html?forprint

В сохранившемся эпистолярном наследии Пушкина, относящемуся к 1822 году, ощущается явный провал. Но даже то, что уцелело, раскрывает немало интригующих сюжетов. Пушкин П. А. Катенину. 19 июля 1822 г. Из Кишинева в Петербург: "Ты упрекаешь меня в забывчивости, мой милый: воля твоя! Для малого числа избранных желаю еще увидеть Петербург". О Пушкине уже много пишут журналы в обеих столицах. Критика расточает похвалы, издатели просят от него новых стихов. Поэта выбирают в действительные члены Общества любителей российской словесности. "Мы с отцом прожили зиму в Хотинском уезде, а летом 1822 года поехали в Кишинев повидаться с родственниками, друзьями и знакомыми, такими же беженцами, как мы сами, - вспоминал будущий классик молдавской литературы Константин Негруци. - Любопытно было наблюдать в это время столицу Бессарабии. Обычно тихий и малолюдный Кишинев был полон людей, которые жили сегодняшним днем, не зная, вернутся ли они еще когда-нибудь в родные края, и были счастливы тем, что хоть спасли свою жизнь... На каждом шагу можно было натолкнуться на компании гуляющих, всюду гремели оркестры, справлялись пирушки, плелись любовные интриги. Среди всего этого пестрого общества, состоявшего из эмигрантов и местных жителей, неизгладимое впечатление произвели на меня только двое. То были молодой человек среднего роста, носивший феску, и высокая молодая девушка, закутанная в черную таль. Я почти ежедневно встречал их в городском парке. Я узнал, что молодой человек в феске был поэт Александр Пушкин, этот русский Байрон, а девушка в шали была куртизанкой, бежавшей из Ясс. Имя ее было Калипсо, но обычно ее называли "Прекрасная гречанка". Калипсо всегда ходила одна. Только Пушкин сопровождал ее, когда встречался с ней в парке. Не знаю, как они объяснялись (Калипсо говорила только по-гречески и по-румынски, этих языков Пушкин не знал), но, по-видимому, двадцатидвухлетнему поэту и восемнадцатилетней куртизанке и не требовалось особого взаимопонимания". Мы уточнили: Пушкин тогда активно изучал турецкий язык и, похоже, мог общаться на нем на бытовом уровне.

Полихрония Калипсо (1804-1827) бежала из Турции после начала константинопольских погромов греков сначала в Одессу, а потом, в середине 1821 года, поселилась вместе с матерью в Кишиневе. Они жила в двух бедных комнатках. Вскоре мать прославилась как колдунья, умеющая привораживать, предсказывать будущее, а о молодой Калипсо ходили слухи, что она была возлюбленной Байрона. "Она была невысока ростом, худощава, и черты у нее были правильные; но природа с бедняжкой захотела сыграть дурную шутку, посреди приятного лица ее прилепив ей огромный ястребиный нос. Несмотря на то, она многим нравилась,- пишет Ф. Ф. Вигель.- Калипсо была чрезвычайно маленького роста, с едва заметной грудью; длинное, сухое лицо, всегда, по обычаю некоторых мест Турции, нарумяненное; огромный нос как бы сверху донизу разделял ее лицо; густые и длинные волосы; с огромными глазами, которым она еще более придавала сладострастия употреблением "сурьме". "Пела она на восточный тон, в нос (то есть по-турецки - С.Т.). Это очень забавляло Пушкина, в особенности привлекали его сладострастные заунывные песни с аккомпанементом глаз, а иногда жестов...", - дополняет И. П. Липранди. В рукописях поэта того времени сохранилось много рисунков, изображающих Калипсо. По версии филолога С.Г. Слуцкой, Калипсо была спутницей Пушкина на Кавказе и в Крыму. Воспоминание о живой, затем память о покойной Калипсо Полихронии сохранились в стихотворениях поэта разных лет.

В тот отрезок времени, о котором идет речь, был напечатан портрет поэта с гравюры Е.И.Геймана в виде приложения к отдельному изданию поэмы "Кавказский пленник". Имя Пушкина начинает появляться и в западной прессе. Первым Европу познакомил с новым русским именем Сергей Полторацкий, написав о нем в номере французского журнала "Энциклопедическое обозрение". Полторацкого уволили со службы и выслали в деревню под надзор полиции. Но джин уже выпущен из бутылки. Пресса в Англии и Франции начала публиковать переводы (очень неудачные -С.Т.) стихотворений Пушкина, затем на немецком языке появился "Кавказский пленник". При этом европейские рецензенты особый упор делают на политическую оппозиционность мышления Пушкина, создавая ему образ "диссидента". Более того, ему стали предлагать напечатать кое-что в Европе. Особенно старался " продвинуть" Пушкина в Европе князь Александр Лобанов. 26 августа 1817 года он был назначен адъютантом к начальнику Главного штаба Е.И.В. генерал - адъютанту князю П.М. Волконскому. В декабре 1817 года был пожалован во флигель-адъютанты к Александру Первому. Но в 1821 году получил заграничный отпуск " по болезни", и жил в Париже. " Спасите ради Христа; удержите его по крайней мере до моего приезда - а я вынырну и явлюсь к вам..,- пишет Пушкин.- Как ваш Петербург поглупел! а побывать там бы нужно".

Между тем в двух столицах Российской империи против Пушкина раскручивается "литературная война". Пушкин П. А. Вяземскому, 1 сентября 1822 г. Из Кишинева в Москву: " Почти три года имею про тебя только неверные известия стороною - а здесь не слышу живого слова европейского. Ты говоришь, что стихи мои никуда не годятся. Знаю, но мое намерение было не заводить остроумную литературную войну. Ты упрекаешь меня в том, что из Кишинева, под эгидою ссылки, печатаю ругательства на человека, живущего в Москве. Но тогда я не сомневался в своем возвращении. Намерение мое было ехать в Москву, где только и могу совершенно очиститься. Люди, которые умеют читать и писать, скоро будут нужны в России, тогда надеюсь с тобою более сблизиться".

Пушкин брату Льву 4 сентября 1822 года. Из Кишинева в Петербург: "На прошедшей почте - (виноват: с Долгоруким) - я писал к отцу, а к тебе не успел, а нужно с тобою потолковать кой о чем. Во-первых, о службе. Если б ты пошел в военную - вот мой план, который предлагаю тебе на рассмотрение. В гвардию тебе незачем; служить 4 года юнкером вовсе не забавно. К тому же тебе нужно, чтоб о тебе немножко позабыли. Ты бы определился в какой-нибудь полк корпуса Раевского - скоро был бы ты офицером, а потом тебя перевели бы в гвардию - Раевский или Киселев - оба не откажут. Подумай об этом, да, пожалуйста, не слегка: дело идет о жизни.- Теперь, моя радость, поговорю о себе. Явись от меня к Никите Всеволожскому - и скажи ему, чтоб он, ради Христа, погодил продавать мои стихотворенья, до будущего года - если же они проданы, явись с той же просьбой к покупщику. Ветреность моя и ветреность моих товарищей наделала мне беды".

Пушкин Я. Н.Толстому, 26 сентября 1822 года. Из Кишинева в Петербург: "Предложение князя Лобанова льстит моему самолюбию, но требует с моей стороны некоторых изъяснений. Я хотел сперва печатать мелкие свои сочинения по подписке, и было роздано уже около 30 билетов - обстоятельства принудили меня продать свою рукопись Никите Всеволожскому, а самому отступиться от издания - разумеется, что за розданные билеты должен я заплатить, и это первое условие. Во-вторых, признаюсь тебе, что в числе моих стихотворений иные должны быть выключены, многие переправлены, для всех должен быть сделан новый порядок, и потому мне необходимо нужно пересмотреть свою рукопись; третье: в последние три года я написал много нового; благодарность требует, чтоб я всё переслал князю Александру, но цензура, цензура!.. Итак, милый друг, подождем еще два, три месяца - как знать, - может быть, к новому году мы свидимся, и тогда дело пойдет на лад". Пушкин брату Льву октябрь 1822 года. Из Кишинева в Петербург: "Я карабкаюсь и, может быть, явлюсь у вас. Но не прежде будущего года.. Жуковскому я писал, он мне не отвечает; министру я писал - он и в ус не дует - о други, Августу мольбы мои несите! но Август смотрит сентябрем...". Откуда у Пушкина была уверенность в том, что в России "окажется не раньше будущего года.."? Ответа нет.

Поэт и антимасонская клятва

1 августа 1822 года император Александр I написал министру внутренних дел Кочубею повеление об издании указа о запрещении в России всех масонских лож: "Граф Виктор Павлович! Беспорядки и соблазны, возникшие в других государствах от существования разных тайных обществ, из коих иные под наименованием лож масонских, первоначально цель благотворения имевших, другие, занимаясь сокровенно предметами политическими, впоследствии обратились ко вреду спокойствия государств, и принудили в некоторых сии тайные общества запретить. Обращая всегда бдительное внимание, дабы твердая преграда была положена всему, что ко вреду государства послужить может, и в особенности в такое время, когда к несчастью от умствований, ныне существующих, проистекают столь плачевные в других краях последствия, я признал за благо, в отношении помянутых тайных обществ, предписать следующее:

1. Все тайные общества, под каким бы наименованием они не существовали, как-то масонских лож, или другими, закрыть и учреждение их впредь не позволять.

2. Объявя о том всем членам сих обществ, обязать их подписками, что они впредь ни под каким видом, ни масонских, ни других тайных обществ, под каким бы благовидным названием они ни были предлагаемы, ни внутри Империи, ни вне ее составлять не будут.

3. Как несвойственно чиновникам, в службе находящимся, обязывать себя какою-либо присягою кроме той, которая законами определена; то поставить в обязанность всем министерствам и другим начальствам, в обеих столицах находящимся, потребовать от чиновников, в ведомстве их служащих, чтобы откровенно объявили, не принадлежат ли они к каким либо масонским ложам, или другим каким тайным обществам вне оной, и к каким именно?

4. От принадлежащих к оным взять особую подписку, что они впредь уже принадлежать к ним не будут: если же кто такового обязательства дать не пожелает, тот не должен оставаться впредь на службе.

5. Поставить в обязанность главноуправляющим в губерниях и гражданским губернаторам строго наблюдать: Во-первых, чтобы нигде ни под каким предлогом не учреждалось никаких лож, или тайных обществ; и во-вторых, чтобы все чиновники, как к должностям будут определяемы, обязываемы были, на основании статей 3-й и 4-й, подписками, что они ни к каким ложам или тайным обществам не принадлежат и принадлежать не будут; без каковых подписок они к местам, или в службу определяемы быть не могут никуда".

13 августа 1822 года Александр Первый издал так называемую антимасонскую клятву, которую в обязательном порядке должны были подписать все сотрудники Коллегии иностранных дел: "Мы, нижеподписавшиеся, объявляем, что мы не принадлежим никаким ложам масонским или тайным обществам, внутри империи или вне ее существовать могущим, и что мы впредь принадлежать оным не будем". Пушкин, как сотрудник Коллегии иностранных дел, должен был дать расписку о неучастии в масонских ложах.

Мы при содействии сотрудника Архива внешней политики России историка Игоря Григораша обнаружил несколько уникальных документов. Начнем с указа императрицы Екатерины Второй от 1791 года. Он гласит: "Кроме министров департамента иностранных дел, каковыми Ее величество почитает канцлера (или без сего звания управляющего оным департаментом), вице-канцлера и членов секретной экспедиции, никто из прочих членов Коллегии не ходил в дома чужестранных министров, не имел с ними разговоров о делах, никого из них в своем доме не принимал, и ни под каким видом не вел с ними переписки или пересылки". Этот документ обязаны были подписывать все служащие чиновники департамента или вновь зачисленные в его штат. Под ним мы обнаружили автограф Пушкина. Тем не менее, он вел достаточно свободный образ жизни. Если судить по дневниковым записям, то открыто посещал светские салоны, общался с иностранными послами и дипломатами, рассуждал о внутренней и внешней политике России. На его мнение часто ссылались дипломаты в своих депешах. Исследователи архивов вюртембергского и австрийского министерств иностранных дел обнаружили некоторые такие документы. В донесениях из Петербурга Пушкин предстает как "видный дипломат, политический деятель, идейный глава русской партии".

Добавим к этом и то, что сотрудники внешнеполитического ведомства Российской империи обязательно знакомились и с содержанием документа Коллегии от 5 марта 1744 года о неразглашении служебной тайны, а также с указом Петра Великого "О присутствующих в Коллегии иностранных дел, о порядке рассуждения по делам особенной важности и по бумагам текущим и о назначении числа чиновников с распределением должностей между ними". Пушкин обязан был подписать эти два документа. Однако таких документов с автографами Пушкина в Архиве внешней политике России нет. И еще один интригующий факт. Под антимасонской клятвой Александра Первого нет подписи Пушкина. Наша версия: Пушкин не подписывал клятву, потому, что имел предписание сохранить членство в масонских ложах "по государственным соображениям".

Ранее мы упоминали о том, что в начале мая 1821 в Кишиневе он вступил в масонскую ложу "Овидий", основанную командиром бригады Павлом Сергеевичем Пущиным. Список ее членов был известен лично императору Александру Первому: начальником (vénérable) был генерал-майор Павел Пущин, бригадный командир 16-й пехотной дивизии М.Ф. Орлова. 1-м надзирателем (surveillant) являлся барон Карл Шамбоно, бывший офицер французской службы. Вторым надзирателем был швейцарский естествоиспытатель Луи-Венсан Тардан. Витией ложи был писатель Иван Бранкович. В должности секретаря ложи состоял адвокат Петр Флери. Казначеем (aumonier) был назначен генерал-майор Сергей Тучков, доктор медицины Рафаэль Гирлянда являлся церемониймейстером (maitre des cérémonies). Наконец, рядовыми мастерами ложи числились майор Михаил Максимович, бывший полковник, испанский эмигрант Луи Треска, боярин Мануэль Бернардо, подполковник, в будущем - комендант аккерманской крепости Перт Кюрто, купец Матвей Драгушевич и подполковник Яков Бароцци. Впоследствии в ложу были введены дивизионный врач Федор Шулер, майор, поэт и "первый декабрист" В.Ф. Раевский, чиновник особых поручений Н.С. Алексеев, аптекарь Майглер и швейцарец Миттергофер. Таким образом, в кишиневской ложе состояло не менее 20-ти членов, многие из которых являлись русскими офицерами. Историки описывают, что 4-го декабря 1821 года в Кишинев прибыл из Европы некий "тайный агент", который, пользуясь знакомством с одним из братьев, настойчиво пытался добиться приема в ложу. По некоторым косвенным свидетельством, можно предположить, что это был эмиссар австрийской разведки, поскольку монархов Европы удивляла потрясающая осведомленность канцлера Меттерниха о деятельности тайных обществ не только в Европе, но и в России. Это вызвало подозрения, и Пущин объявил о ликвидации " Овидия". Ночью 9-го декабря 1821 года все масонские принадлежности из подвала были перенесены на его квартиру. В этой связи Пущин сообщал князю Волконскому, что в Кишиневе "только участвовал в намерении основать масонскую ложу", и что ложа "никак не имела назначения принадлежать к армии". Волконский передал письмо императору, который понял, что "Овидий" "засвечен" в качестве поставной структуры. В результате Пущина отправили в отставку, лишив его заграничного паспорта, поскольку он " отрезал" русское масонство от европейского. Поэтому неслучайно то, что Пушкин в отсутствии Липранди знакомится с Луи Венсеном Тарданом, основателем швейцарской колонии Шабо возле Аккермана. Тардан говорил об опасности революции, хотя Швейцарию она не задела. Кстати, потом "Тардан" стал маркой известного бессарабского вина, которое Пушкин продегустировал одним из первых, но не обнаружил в нем свойств, чтобы предпочесть его французскому вину.

Историк Борис Башилов: "Бывший масон Жозеф де Мэстр в представленных императору Александру записках отмечал: "Несомненно существуют общества, организованные для уничтожения всех тронов и всех алтарей в Европе. Секта, стремящаяся к этому, в настоящее время, по-видимому, сильно пользуется идеями, которых надо остерегаться".Из письма Александра Первого из Лайбаха князю А. Голицыну: " Прошу не сомневаться, что все эти люди соединились в один общий заговор, разбившись на отдельные группы и общества, о действиях которых у меня все документы налицо, и мне известно, что все они действуют солидарно".

В 1822 году на конгрессе членов Священного Союза в Вероне Меттерних вновь преподнес монархам сюрприз: зачитал перехваченные австрийской разведкой документы. Из них следовало, "что тайные общества всех стран были в сношениях друг с другом, составляли один всемирный заговор, повиновались одним и тем же руководителям и только для вида принимали в каждой стране различную программу, в зависимости от окружающих условий". Тогда же прусский министр Гаугвиц, сам бывший масон, в докладывал: "Тайные общества суть различные отрасли масонства, которое разделило весь мир на известное количество округов". Как пишут очевидцы, материалы Меттерниха и Гаугвица произвели " сильное впечатление на императоров Франца Австрийского и Александра Российского, и они поспешили уничтожить масонство в своих владениях". Но тут не было политической искренности с чьей-либо стороны.

Перед созывом конгресса, 14 сентября 1822 года, уже полновластный хозяин Коллегии иностранных дел Карл Нессельроде направляет из Вены ноту, адресованную "уполномоченным дворов Австрии, Франции, Англии и Пруссии". Она была вручена князю Меттерниху, виконту Монморанси, герцогу Веллингтону и графу Бернсторфуи. В ней российская сторона выдвигает свои предложения по ликвидации восточного кризиса: вступить в прямые переговоры "между уполномоченными России, союзных держав и Оттоманской Порты относительно гарантий, которые получат греки, вновь подчинившись верховной власти турецкого султана и вопросы урегулирования русско-турецких противоречий на основе двустороннего рассмотрения всех спорных дел при благоприятном для России отношении союзных держав". Как видим, Нессельроде не ставит вопрос о предоставлении Греции полной государственной независимости. Что касается русско-турецких проблем, то к ним были отнесены восстановление прежнего статуса придунайских княжеств, вывод из них османских войск, возмещение княжествам убытков, назначение господарей. В ноте также уточняется: "Порта должна будет отменить все меры, принятые ею против торговли и свободы мореплавания на Черном море", поскольку эти меры нарушали статью ее прежних договоров с Россией. Только с выполнением Османской империей этих требований обуславливалось восстановлению ее дипломатических отношений с Россией.

Но в ответ на заявление Нессельроде последовали туманные обещания европейских партнеров России. Не дали сколь-нибудь значительных результатов и переговоры самого Александра Первый в Вене, куда он заехал по пути на Веронский конгресс. В ответ на декларацию, зачитанную российским уполномоченным на конгрессе Д. П. Татищевым, австрийский канцлер Меттерних, а также уполномоченные представители Франции и Пруссии снова заверили русскую сторону в том, что будут прилагать усилия для восстановления "доброго согласия между двумя империями". Они также призвали Россию быть умеренной в требованиях к Порте, поскольку она, по их мнению, уже "сделала уступки своим подданным-христианам и России".

Пушкин в Тульчине

Местечко Тульчин в нашем повествовании играет особенную роль. В конце XVIII века в Тульчине находился штаб-квартира русских войск, воющих против Турции. Именно тогда здесь 2 года прожил полководец Суворов. В Тульчине он и написал свой полководческий шедевр "Наука побеждать". Позднее в Тульчине располагался штаб второй армии, здесь жили П. И. Пестель и ряд других участников движения, здесь происходили встречи и совещания членов тайного общества. Поэтому для оценки миссии Пушкина в Бессарабии важно не только знать, бывал ли он в Тульчине, но и когда и при каких обстоятельствах. Между тем это до сих пор для историков в этом сюжете остается много неясностей.

Из записок декабриста Н. В. Басаргина: " В Одессе встретил я также нашего знаменитого поэта Пушкина, он служил тогда в Бессарабии при генерале Инзове. Я еще прежде этого имел случай видеть его в Тульчине у Киселева. Знаком я с ним не был, но в обществе раза три встречал". Н. О. Лернер приурочивает поездку Пушкина в Тульчин к ноябрю 1822 года, связывая ее с "последней поездкой Пушкина в Каменку": "Из Каменки Пушкин заезжал в Тульчин". Но Басаргин ссылается на свидетельство П. И. Бартенева, который, рассказывал о вторичной поездке Пушкина в Измаил в 1822 году по приказу Инзова: " Дорогою в Измаил, или может быть на обратном пути, Пушкин заезжал в Тульчин, где находилась, как мы сказали, главная квартира корпуса и жили некоторые знакомые его. Кажется, что к ноябрю месяцу этого же года следует отнести новую и последнюю поездку его в Чигиринский повет Киевской губернии, в село Каменку, к Давыдовым". Но Липранди в своих воспоминаниях сомневается в том, что Пушкин поехал в Тульчин из Измаила: "Измаил от Кишинева лежит на юг, а Тульчин - на север. До каждого слишком по двести верст, и все три пункта находятся в прямом направлении". Кроме того, Липранди подвергает сомнению самый факт поездки Пушкина в Измаил во второй половине 1822 года: "Я думаю, что в 1822 году, особенно во второй половине оного, едва ли Пушкин был там". Но Т. Г. Цявловская, ссылаясь на документы, утверждает: в ноябре 1822 года Пушкин был в Киеве у М. Ф. Орлова, затем вместе с ним мог быть на семейном празднике в Каменке, где был устроен съезд представителей управ тульчинской директории. Из Каменки он вернулся снова в Киев, где происходили собрания представителей управ Южного общества. В Тульчине Пушкин, вероятно, хотел поговорить с П. Д. Киселевым о возможности устройства на военную службу брата Льва. Но это мог быть только предлог. В тех складывающихся обстоятельствах не вызывает сомнений факт того, что поездки Пушкина диктовалась важными деловыми и политическими соображениями. Пушкин должен был хотеть видеть и Пестеля и Киселева. Видел ли он их - неизвестно. 15 ноября 1822 года Павел Пестель находился в местечке Линцы, где стоял штаб Вятского полка, он мог приезжать и в Тульчин. Если последнее верно и Пушкин виделся с ним в то время, в это время, то у них мог и должен был состояться серьезный разговор, связанный с арестом В. Ф. Раевского. Однако историки не располагают необходимыми архивными и другими документами. Известно только то, что позднейшее отношение Пушкина к Киселеву характеризовались чувствами неприязни и недоверия.

Станислав Тарасов: Бессарабия 1823 год: Пушкин против М.С. Воронцова

http://www.regnum.ru/news/1498659.html?forprint

Поэт и министр

Пушкин - К. В. Нессельроде. 13 января 1823 года. Из Кишинева в Петербург:" Будучи причислен по повелению его величества к его превосходительству бессарабскому генерал-губернатору, я не могу без особого разрешения приехать в Петербург, куда меня призывают дела моего семейства, с коим я не виделся уже три года. Осмеливаюсь обратиться к вашему превосходительству с ходатайством о предоставлении мне отпуска на два или три месяца. Имею честь быть с глубочайшим почтением и величайшим уважением, граф, вашего сиятельства всенижайший и всепокорнейший слуга Александр Пушкин".

Нессельроде зачислял Пушкина в Коллегию иностранных дел, переводил его на юг в канцелярию И.Н. Инзова. Существуют данные, позволяющие говорить и о взаимоотношениях Пушкина с семьей министра. П. П. Вяземский (сын поэта), свидетельствовал, что существовала "острейшая вражда" между Пушкиным и графиней Нессельроде, которая, по его словам, была "могущественной представительницей того интернационального ареопага, который свои заседания имел в Сенжерменском предместье Парижа, в салоне княгини Меттерних в Вене и в салоне графини Нессельроде в Петербурге". Как писал Павел Петрович, "Пушкин не пропускал случая клеймить эпиграмматическими выходками и анекдотами эту надменную антагонистку, едва умевшую говорить по-русски". Кстати, историк Д. Д. Благой, пытавшийся распутать этот сюжет в биографии Пушкина, констатирует: противостояние поэта и четы Нессельроде в своей основе своей имело не личный характер, а содержало серьезную политическую, идеологическую подоплеку. Пушкинист Н. Н. Скатов обращает внимание и на тот факт, что Нессельроде, ставший после отставки Каподистрия полновластным хозяином внешнеполитического ведомства империи, стал особо выделять так называемую "русскую партию", о существовании которой со ссылкой на российского министра стали сообщать иностранные дипломаты своим правительствам.

Что же касается Пушкина, то налицо факт попытки вовлечь его "в прямое столкновение с императором Александром Первым, о чем содержится намек в "Записках А. О. Смирновой". Для этой цели, на поэта было заведено специальное "досье", куда заносились все неблаговидные поступки поэта - бесконечные дуэли, публичные заявления, пьянство, любовные истории - его часто подводил жаркий темперамент. Поэтому возникает вопрос: "Мог ли Нессельроде решить вопрос об отпуске Пушкина, числящегося по Коллегии иностранных дел коллежским секретарем X класса, без санкции императора?". Да мог, но только в случае, если бы Пушкин не имел бы в его ведомстве "особый статус".

Только спустя почти месяц после получения обращения Пушкина Нессельроде 21 февраля 1823 года направляет Александру Первому доклад о просьбе поэта разрешить ему отпуск в Петербург. Царь помечает: "Отказать". Любопытно, что Нессельроде и после этого медлил с ответом, и только 27 марта сообщил наместнику в Бессарабии И. Н. Инзову: "Находящийся при вашем превосходительстве коллежский секретарь Пушкин отнесся ко мне письменно об испрошении ему отпуска для свидания с семейством. Вследствие доклада о сем государю императору, его величество соизволил приказать мне уведомить г. Пушкина, через посредство вашего превосходительства, что он ныне желаемого позволения получить не может".

Вникнем в ситуацию. Весной 1822 года в Кишиневе устраивается разгром "шайки революционеров", затем проводится указ о запрещении масонских организаций. Император Александр уверен, что во второй армии зреет заговор: он отстраняет от должности генерала Орлова, проводится арест Раевского, отзывается Липранди. Казалось бы, следовало бы удалить с юга и Пушкина "по семейным делам на два-три месяца", а может быть, и более. Но этого не происходит, причем сам Пушкин еще до написания письма-обращения к Нессельроде, уверен: ему придется задержаться на юге. На то были, видимо, серьезные причины.

В "игру" вступает английская "партия"

Журнал " Вестник Европы", начало 1823 года, Константинополь: "Янычары, низвергнув Галет-Ефендия, убедили султана подписать гатти-шериф (повеление) к новому великому визирю Абдалле. В оном объявляется ему, что впредь все государственные дела производиться будут в присутствии янычарских депутатов. Янычары потребовали головы Галет-ефендия, и разорили его дом. Султан принужден был на сие согласиться и послать одного капиджи- пашу в Азию за головою своего любимца и друга. Она уже выставлена на воротах Сераля с приличною надписью. Уверяют, что Абдулле- паше Солуньскому и еще другим пятерым пашам тоже отрублены головы. Поступают известия о новых поражениях, претерпенных остатком турецкого флота в Мраморном море. Уверяют, что султан велел отрубить головы и всем корабельным капитанам бывшей армады. Греческие корабли держат в блокаде пролив Дарданельский. Состояние Константинополя самое беспокойное. Убийства и зажигательства происходят ежедневно. Великий визирь Абдулла уволен от службы за слабостью здоровья. Преемником его назначен Али-бей. Пишут, что персидский двор, отринул все предложения дивана, и что персы намерены воспользоваться нынешним положением дел для приведения в действо обширных замыслов. Они завели тайные сношения во многих областях Азийской Турции, и что шах намерен завладеть не только важным городом Багдадом, но, и всей Сирией".

Журнал " Сын отечества": " Новый великий визирь находит великую помощь в Аге янычар, при сохранении спокойствия в столице. Утверждают, что персы сделали предложения заключить мир с турками, и что сии последние желают начать переговоры в Эрзеруме. В Яссах получено господарем повеление Порты арестовать митрополита и сорок или пятьдесят тамошних бояр, и отправить их за Дунай для исследования их поведения в течение двух последних лет. Персия требует уступки пограничных областей, коими турки овладели во время последних беспокойств в Персии, но диван не решается уступить их. Персидская южная армия усилена: она идет на Багдад и угрожает Сирии, между тем, как северная двинется в Армению".

Английская газета The Morning-Herald: "Если верить некоторым приметам, то дела Греции устроятся благоприятным для сей земли образом. Многие надеются, что война, свирепствующая там, вскоре кончится, и что за оной последует мир. Утверждают, что английский посол в Константинополе представил Дивану записку, в коей предлагает ему признать греков независимою нацией, с тем, что Порта будет вознаграждена за доходы, получаемые ею с греческих областей. Хотя бы новая дань и была превосходнее платимых прежде сего греками податей, но бремя оной всегда будешь для греков сноснее, ибо они чрез то освободятся от оскорблений и грабежей турецких правителей. Между тем невероятно, чтоб Порта приняла сии предложения, и мы полагаем, что одна война может решить сие дело. Греки намерены составить из отдельных областей своих союзную Республику, наподобие Североамериканских Штатов, и поручить главное управление Конгрессу, составленному из депутатов каждой области. Сим способом надеются они придать своим делам более единства и силы. Заседания Конгресса происходят в городе Астре, в десяти часах езды от Наполи-ди-Романии. Военная часть уже теперь получает надлежащий вид, составление же уставов по части юстиции, дел внутренних и духовных предоставлено особым Комиссиям. По многим приметам видно, что турецкое правительство, не надеясь покорить греков свирепством, намерено поступать с ними кротко и человеколюбиво. В Смирне паша приказал казнить одного турка за то, что он умертвил безоружного христианина. Султан, особенным хати-шерифом, повелел всем чиновникам, высоким и низким, щадить христиан и обходиться с ними кротко".

"Вестник Европы": "Греки объявили все турецкие берега состоящими в блокаде. Пишут, что начальник английского корабля Камбриана, г-н Гамильтон объявил адмиралтейству идрийскому, что английское правительство признало изданную греками декларацию о блокаде турецких берегов, и требует списка всех гаваней, которые греческое правительство включает в сию блокадную декларацию, для уведомления о том английских консулов, дабы они не давали кораблям паспортов для входа в сии гавани. Уверяют также, что пребывающий в Смирне французский консул объявил всем шкиперам своей нации, чтобы они уважали блокадную декларацию греческого правительства. Пишут из Константинополя, что султан приказал казнить Бербер- Баши (произведенного им в звание Силигдар-Аги), также бывшего великого визиря и еще начальника сборов: головы их выставлены на стенах сераля. Военные действия в Армении прекращены, и турецкое правительство решилось непременно заключить мир с персами. Для сего послан был из Константинополя в Ерзерум уполномоченный чиновник, который, как сказывают, отправится оттуда ко двору шаха персидского. В Константинополе, как видно, надеются на внутренние беспокойства в Персии; ибо и при дворе тегеранском, и в провинциях составились многие партии, одна другой противные. Не смотря на то, персидское правительство дало повеление продолжать войну с величайшею деятельностию. Армия южная значительно усилена; ей назначено идти в окрестности Багдада и напасть на Сирию, между тем как северная армия завладеет Армениею. Нынешний обладатель Персии, Фет-Али Шах, имеет у себя детей пятьдесят человек пола мужеского и такое же число женского, которые находятся теперь в живых; но считая c умершими, всех детей было бы у него ныне свыше двух сот. Шаху минуло 54 года. Более двадцати принцев, старших сынов его, управляют городами и провинциями в качестве губернаторов; но Аббас Мирза, второй сын монарха, пользуется особенною нежностию своего родителя. По правилам нынешней политики персидской, сыны государя обыкновенно назначаются в губернаторы провинций со властию почти неограниченною. Такая политика доставляет мир государству, пока жив Фет-Али Шах; она же может навлечь ужасное безначалие и кровопролитие после его смерти".

Персидско-турецкая война 1821-1823-х годов плохо изучена историками. Наследный принц Персии Аббас-Мирза попытался повторить поход в Малую Азию времен шаха Аббаса Великого в 1590 году. Тогда, воспользовавшись смутами в Османской империи, Иран начал военные действия. Был быстро захвачен Багдад, Наджар, Мосул, Киркук и др. Это привело к изменению торговых путей и к упадку итальянских городов, а заодно и разорению Левантийской компании в Англии. В то же время стали экономически крепнуть и возвышаться европейские государства, примыкающие к Атлантическому океану.

В начале 19-го века англичане активно "мутили воду" среди ваххабитов в Аравии. В 1819 году они направила эскадру к "пиратскому берегу" в Персидском заливе. В 1820 году местные племена подписали с Великобританией "Генеральный договор о мире". Когда же в 1821 году восстали греки в придунайских княжествах и турки перекрыли Проливы для торгового флота, для английской Ост-Индийской компании повышалось значение торгового пути Индия - Персия-Закавказье - турецкий порт Синоп-Одесса, и оттуда в Европу. Охрану торговых интересов русских купцов в Персии стало осуществлять открытое в 1821 году российское генеральное консульство. Этому предшествовали долгие переговоры, которые в течение ряда лет вел главнокомандующий в Грузии генерал А. П. Ермолов с великим визирем Мирзой Шефи. Ему удалось достигнуть введения льготного 5-процентного тарифа по закавказскому транзиту. Из "Записок" Н. Н. Муравьева: Когда были получены бумаги из Петербурга, которыми извещали персидский двор, что турки своим поведением навлекают на себя гнев государя, надобно было объяснить Абаз-Мирзе, что государь желает дать знать всем народам, что не страсть к завоеваниям его к сему понуждает, но единственно неправильные поступки турок против него. Грибоедов ходил к Абаз-Мирзе и объяснил ему сие, говоря: "Государь не требует союзников, но дает только ему знать о сем". Но на другой день Мазарович ( сотрудник дипмиссии в Персии -С.Т.) увидевшись с принцем в саду, вместо того, чтобы соблюсти осторожность, просил Абаз-Мирзу быть союзником нашим, и в знак благодарности, когда тот объявил свое согласие, схватил у него руку и поцеловал ее". Утверждается, что эта акция подтолкнула персов к нападению на Османскую империю. Позже Мазаровича стали подозревать в обслуживании английских интересов, в Петербург посыпались донесения о том, что "в Персии братья его совершенно пустились без стыда в торги и таскаются по базарам для закупки товаров, которые они намерены продать в России".

Свидетельствует известный кавказовед Василий Александрович Потто: " С давних пор между двумя соседними мусульманскими державами были серьезные поводы к неудовольствиям, обостренные враждой пограничных начальников. Границы были ареной обоюдных набегов, разбоев и возмутительных насилий. Ермолов отмечает, что причиной вражды были, между прочим, притеснения, делаемые в турецких пределах персидским торговцам, и обиды, причиняемые ездящим на богомолье в Кербалай. Все внимание Порты было отвлечено в то время греческой войной за независимость, и многочисленные войска ее из Анатолии были выведены. Аббас-Мирза, уверенный, что Россия вступится за греков и объявит со своей стороны войну Оттоманской Порте, решил воспользоваться затруднительным положением последней. К Ермолову он писал между тем, что его подвигает к войне с Турцией чувство негодования на жестокость турецкого правительства против греков и вообще христиан. Он ездил даже в Эчмиадзинский монастырь и там просил католикоса на христианском алтаре освятить его меч. "Но, конечно, не мщение за христиан мог иметь в виду Аббас-Мирза, владетель мусульманский. Нельзя усомниться, что в расчетах английского правительства выгоды торговли дороже крови истребленных христиан",- так сообщил Ермолов в Петербург. В сентябре 1822 года персидская армия неожиданно вторглась в турецкие пределы. Застигнутые врасплох и неготовые к обороне, турки не могли противиться, и Баязет, после слабой обороны, сдался. Персияне заняли также несколько небольших, но по своему положению довольно важных крепостей, и в том числе Топрах-Кале, лежавший на арзерумской дороге. Отсюда набеги их простерлись даже до окрестностей Багдада, где все небольшие стычки окончились в их пользу. Даже жители Карса до того страшились персиян, что просили Ермолова занять войсками их крепость. "Не мог я сделать сего по настоящим обстоятельствам,- говорит он,- но многие селения спасли мы тем, что под видом охранения купленного нами хлеба расположили в них небольшие отряды". Многие армянские деревни совсем бежали в русские пределы, и турки им не препятствовали. Военные действия были, однако, не продолжительны. Оставив в Топрах-Кале небольшой гарнизон, Аббас-Мирза двинулся дальше. Не доходя до Арзерума, он встретил, наконец, турецкий лагерь. Здесь успели сосредоточиться войска двух пашей; но паши враждовали между собой, и никакого единства действий ожидать от них было невозможно. Аббас-Мирза стал готовиться к бою. Но турки бросили лагерь и пустились бежать по направлению к Арзеруму. Персияне кинулись грабить оставленное. Вдруг между ними пронесся слух, что турки возвращаются. Слух этот был ложен; тем не менее, персидское войско пришло в неописуемый страх и, в свою очередь, поспешно стало отступать по направлению к Топрах-Кале. Одновременно с тем шли военные действия и со стороны Эриванского ханства. Но там дела персиян шли менее успешно. Курдистанский валий передался туркам и, делая набеги на Эриванское ханство, производил в нем страшные опустошения. Эти неудачи и явившееся убеждение, что между Россией и Турцией войны не будет и что последняя, опомнившись, соберет достаточные силы, чтобы наказать персиян за внезапное нападение, заставили Аббаса-Мирзу удовольствоваться приобретенной славой, и 27 октября он уже возвратился в Тавриз. Мирный договор между Персией и Турцией заключен, однако, гораздо позже, именно в 1823 году". Любопытное совпадение: подписание Эрзерумского мира между Персией и Османской империей почти хронологически совпадает с назначением графа М. С. Воронцова новороссийским генерал-губернатором.

Перевод Пушкина в Одессу

Пушкин - П. А. Вяземскому 6 февраля 1823 года. Из Кишинева в Москву: "Я ждал тебя осенью в Одессу и к тебе бы приехал - да мне всё идет наперекор. Не знаю, нынешний год увижусь ли с тобою. Пиши мне покамест, если по почте, так осторожнее, а по оказии что хочешь - да нельзя ли твоих стихов?". Пушкин - П. А. Вяземскому. Март 1823 года. Из Кишинева в Москву: "Я барахтаюсь в грязи молдавской, черт знает, когда выкарабкаюсь. Ты - барахтайся в грязи отечественной и думай". Пушкин - Л. С. Пушкину. 25 августа 1823 года. Из Одессы в Петербург: " Мне хочется, душа моя, написать тебе целый роман - три последние месяца моей жизни. Вот в чем дело: здоровье мое давно требовало морских ванн, я насилу уломал Инзова, чтоб он отпустил меня в Одессу - я оставил мою Молдавию и явился в Европу. Ресторация и итальянская опера напомнили мне старину и, ей-богу, обновили мне душу. Между тем приезжает Воронцов, принимает меня очень ласково, объявляет мне, что я перехожу под его начальство, что остаюсь в Одессе - кажется и хорошо - да новая печаль мне сжала грудь - мне стало жаль моих покинутых цепей. Приехал в Кишинев на несколько дней, провел их неизъяснимо элегически - и, выехав оттуда навсегда, - о Кишиневе я вздохнул. Теперь я опять в Одессе и всё еще не могу привыкнуть к европейскому образу жизни - впрочем, я нигде не бываю, кроме, как в театре. Пиши же мне в Одессу - да поговорим о деле. Изъясни отцу моему, что я без его денег жить не могу. Жить пером мне невозможно при нынешней цензуре; ремеслу же столярному я не обучался; в учителя не могу идти; хоть я знаю закон божий и первые правила - но служу и не по своей воле - и в отставку идти невозможно.- Всё и все меня обманывают - на кого же, кажется, надеяться, если не на ближних и родных. На хлебах у Воронцова я не стану жить - не хочу и полно - крайность может довести до крайности - мне больно видеть равнодушие отца моего к моему состоянию, хоть письма его очень любезны. Это напоминает мне Петербург - когда, больной, в осеннюю грязь или в трескучие морозы я брал извозчика от Аничкова моста, он вечно бранился за 80 коп. (которых верно б ни ты, ни я не пожалели для слуги). Прощай, душа моя - у меня хандра - и это письмо не развеселило меня".

Перевод Пушкина в Одессу из Кишинева загадочен. Считается, что он состоялся благодаря хлопотам А. И. Тургенева. Ему М.С. Воронцов обещал взять Пушкина к себе с целью "спасти его нравственность и дать его таланту досуг и силу развиться". Однако нам представляется, что это был определенный ход Нессельроде, который успел переслать в Одессу на поэта "должную характеристику". На первых порах, перемена обстановки для Пушкина приятна. Одесса-город совсем молодой - была все же культурнее молдавско-турецкого Кишинева, и жизнь здесь складывалась для поэта с большим разнообразием. Имелась итальянская опера, хорошие рестораны, казино, исправно доходили европейские и российские газеты и книжные новинки. Михаил Семёнович Воронцов, сын "полномочного министра" России в Англии, слыл либералом. В 1818 году он предлагал даже Александру Первому упразднить крепостное право в России. Даже Растопчин в своём письме писал: "Я поздравляю всё население Новороссийского края, которое ему (Воронцову) подвластно... но у него будет много работы - одно только искоренение воровства можно сравнить с подвигами Геркулеса". Но вскоре произошло невероятное. В конце 1823 года, 12 декабря, в день рождения Александра Первого, стал известен список военачальников произведенных в полные генералы. Были повышены в чине даже те, кто не мог на это рассчитывать. Но только не М. С. Воронцов. Почему?

Станислав Тарасов: Бессарабия 1824 год: Пушкин проигрывает графу Воронцову

http://www.regnum.ru/news/1502922.html?forprint

3 июля в 1823 года через таможенную заставу на стыке нынешних Старопортофранковской, Тираспольской и Колонтаевской улиц Пушкин въехал в Одессу. Так начинался 13-месячный одесский период в жизни поэта, завершившийся его ссылкой в Михайловское. Из воспоминаний Л.С. Пушкина, брата поэта: "По назначении графа Воронцова новороссийским и бессарабским генерал-губернатором Пушкин был зачислен в его канцелярию. Он оставил Кишинев и поселился в Одессе; сначала грустил по Кишиневе, но вскоре европейская жизнь, итальянская опера и французские ресторации "обновили душу". Таково было внешнее впечатление. " Посвященные" петербургские друзья Пушкина предполагали иное развитие событий. А.И.Тургенев П.А.Вяземскому 15 июня 1823 года: " Меценат, климат, море, исторические воспоминания - всё есть; за талантом дело не станет, лишь бы не захлебнулся. Впрочем, я одного боюсь; тебя послали в Варшаву, откуда тебя выслали; Батюшкова - в Италию - с ума сошел; что-то будет с Пушкиным?" Тургенев был хорошо знаком с новороссийким генерал-губернатором М.С.Воронцовым. Не одобрял переезд Пушкина в Одессу и генерал И. Инзов.

Граф М.С. Воронцов состоял в родстве с высшей аристократией России и Англии. Владея огромным состоянием. Тем не менее, историки не установили, по чьей протекции он оказался на посту новороссийского генерал-губернатора. Но сразу после прибытия в Одессу он заявил о программе огромнейших преобразований города без привлечения средств казны. Возможности для этого были. Режим порто-франко превратил город одним из главных торговых центров империи: для всех негоциантов, торговавших с империей, Одесса была единственным безальтернативным вариантом для беспошлинного ввоза и вывоза товаров с южного направления. К моменту прибытия туда Воронцова, город вышел на третье место по торговым оборотам в империи, а затем и на второе - немного уступая только Петербургу. Но возрастающий поток производимых товаров, главным образом из Индии через Персию и Закавказье, настолько перегрузил таможенные посты, что таможенники попросту не справлялись с ним. В результате товары шли через таможню почти без досмотра, а сами таможенники сказочно богатели на подношениях предпринимателей. Предприниматели Одессы были разделены на две большие группы - те, чьи конторы, производства и склады находятся в черте порто-франко, и те, кто вынуждены работать вне этой черты, а значит закладывать в расходы уплату пошлины. В результате порто-франко начало не способствовать развитию промышленности, а напротив - тормозить ее. Краеведы пишут, что тогда за каждый клочок земли в черте Одессы велись настоящие клановые войны. Главным арбитром в этих конфликтах быстро стал князь Воронцов. Он стал судил не по закону, а "по-справедливости". Вскоре на столе императора Александра Первого появился первый отчет, подготовленный финансовыми ведомствами: ежемесячно от контрабанды империя теряло 200-400 тыс. рублей. В этой связи Александр Первый подумывал отменить для Одессы статус порто-франко, а самому Воронцову отказал в присвоении " полного генерала". В данном случае мы имеем дело со странными совпадениями.

Поначалу Воронцов приветливо принимал Пушкина, позволял ему пользоваться своей огромной библиотекой. Но уже в ноябре 1823 года он стал называть Одессу "прозаической", а в начале 1824 года у него начинаются крупные неприятности с начальством. Природа их вроде бы описана пушкинистами. Главной сюжетной основой предложенной им версии является увлечение Пушкина супругой Воронцова Елизаветой Ксаверьевной ( в девичестве Браницкая). Лиза, как звал супругу Воронцов, не единожды испытывала терпение мужа. Она считалась не только одной из самых очаровательных, но и опытных в амурных делах женщин своего времени. "Со врожденным польским легкомыслием и кокетством желала она нравиться, - писал Ф.Ф. Вигель, - и никто лучше ее в том не успевал". "Пушкин водворился в гостиной жены его и всегда встречал его сухими поклонами, на которые, впрочем, тот никогда не отвечал,- пишет Вигель- Он не унизился до ревности, но ему казалось, что ссыльный канцелярский чиновник дерзает подымать глаза на ту, которая носит его имя".Но между Пушкиным и Воронцовой стоял, помимо графа Воронцова, еще один человек - Александр Раевский, имеющий прямое отношение к военной разведке. Известно, что еще до замужества Браницкая любила Александра Раевского, с которым состояла в дальнем родстве, написала ему письмо-признание. Но ее выдали за Воронцова, и вся история, казалось, на этом и закончилась. Но когда Раевский встретил Елизавету Ксаверьевну в Одессе, старая любовь неожиданно "воскресла". Мы же обратим внимание на некоторые сопутствующие обстоятельства.

Елизавета Ксаверьевна появилась в Одессе только 23 октября, после рождения сына. И только в декабре 1823 года Пушкин обратил на нее внимание, и, возможно, увлекся. В рукописях поэта сохранилось более 30 рисунков с ее изображением, ей было посвящено немало стихов. Однако историки не смоги из-за отсутствия соответствующих документов, разобраться в этом романе. "Интимные отношения между Пушкиным и Воронцовой если и существовали, то, конечно, были окружены глубочайшей тайной, - повествует, к примеру, П. Губер. - Даже Раевский, влюбленный в графиню и зорко следивший за нею, ничего не знал наверное и был вынужден ограничиваться смутными догадками. Он задумал устранить соперника, который начал казаться опасным, и для этого прибегнул к содействию мужа".

Тем не менее "роману" Пушкина с Елизаветой Браницкой была сразу придана широкая публичная огласка. Весной 1824 года встречи Пушкина с Воронцовой были эпизодическими и светскими. 12 марта он выехал в Кишинев повидаться с Инзовым. Когда он через три недели вернулся, Воронцова была в Белой Церкви, в имении своей матери. Там располагались воинские части, бывали Муравьев-Апостол, Пестель, Волконский. Более того, исторические документы позволяют утверждать, что Елизавета Ксаверьевна была в курсе планов декабристов и, судя по всему, ей было известно, что во время намечаемой на лето 1824 года инспекции войск в Белой Церкви готовилось покушение на императора Александра Первого. Подозревал об этом и Александр Пушкин. Или же так думали некоторые чиновники из окружения Воронцова. Поэтому было решено "выдавить" поэта из Одессы.

6 марта 1824 года граф Воронцов в письме начальнику штаба 2-й армии П. Д. Киселеву из Одессы сообщает, что Пушкин " поддается влиянию лиц неблагонадежных и склонных к беспорядкам". "Относительно же тех людей (на которых намекают) я хотел бы, чтобы взглянули, кто находится при мне, и с кем я говорю о делах,- пишет Воронцов.- Если имеют в виду Пушкина и Александра Раевского, то по поводу последнего скажу вам, что я не могу помешать ему жить в Одессе, когда ему того хочется, но с тех пор, что мы говорили о нем с Вами, я только еле-еле соблюдаю с ним формы, которые требует благовоспитанность в отношении старого товарища и родственника, и уж, конечно, мы никогда не разговариваем о делах или о назначениях по службе,-- по всему, что до меня о нем доходит, он благоразумен и сдержан во всех своих речах и понимает, я полагаю, свое положение и, главным образом, тот вред, который он причинил своему отцу. Что же касается Пушкина, то я говорю с ним не более 4 слов в две недели, он боится меня, так как знает прекрасно, что при первых дурных слухах о нем, я отправлю его отсюда, и что тогда уже никто не пожелает взять его на свою обузу; я вполне уверен, что он ведет себя много лучше и в разговорах своих гораздо сдержаннее, чем раньше, когда находился при добром генерале Инзове, который забавлялся спорами с ним, пытаясь исправить его путем логических рассуждений, а затем дозволял ему жить одному в Одессе, между тем как сам оставался в Кишиневе. По всему, что я узнаю на его счет и через Гурьева (А. Д. Гурьев, граф, одесский градоначальник- С.Т.), и через Казначеева (А. И. Казначеев, правитель канцелярии гр. Воронцова - С.Т.), и через полицию, он теперь очень благоразумен и сдержан; если бы было иначе, я отослал бы его и лично был бы в восторге от этого, так как я не люблю его манер и не такой уж поклонник его таланта -- нельзя быть истинным поэтом, не работая постоянно для расширения своих познаний, а их у него недостаточно". Но последние дни марта Воронцов принимает решение удалить Пушкина из Одессы. Воронцов -Нессельроде 28-м марта: " Ваше сиятельство осведомлены об основаниях, по которым молодой Пушкин был послан несколько времени тому назад с письмом графа Каподистрии к генералу Инзову. При моем приезде сюда этот генерал, если можно так выразиться, вручил его мне, и он жил с тех пор постоянно в Одессе, где находился еще до моего прибытия и в то время, когда генерал Инзов был в Кишиневе. Никоим образом, я не приношу жалоб на Пушкина, справедливость даже требует сказать, что он кажется гораздо сдержаннее и умереннее, чем был прежде, но собственный интерес молодого человека, не лишенного дарований, недостатки которого происходят, по моему мнению, скорее от головы, чем от сердца, заставляют меня желать, чтобы он не оставался в Одессе. Возвращение к генералу Инзову не поможет все равно он будет тогда в Одессе, но без надзора. По всем этим причинам я прошу ваше сиятельство испросить распоряжений государя по делу Пушкина. Если бы он был перемещен в какую-нибудь другую губернию, он нашел бы для себя среду менее опасную и больше досуга для занятий".

Таким образом, Воронцов стремится убедить министра и царя, что просьба его вызвана исключительно заботами о благе Пушкина. Но Петербург молчал. Воронцов предпринимает вторую попытку: направляет послание Н. М. Лонгинову, управляющему канцелярией жены Александра Первого Елисаветы Алексеевны: " Я писал к гр. Нессельроде, прося, чтоб меня избавили от поэта Пушкина. На теперешнее поведение его я жаловаться не могу, и, сколько слышу, он в разговорах гораздо скромнее, нежели был прежде, но, первое, ничего не хочет делать и проводит время в совершенной лености, другое - таскается с молодыми людьми, которые умножают самолюбие его, коего и без того он имеет много: он думает, что он уже великий стихотворец, и не воображает, что надо бы еще ему долго почитать и поучиться прежде, нежели точно будет человек отличный. В Одессе много разного сорта людей, с коими эдакая молодежь охотно видится, и, желая добра самому Пушкину, я прошу, чтоб его перевели в другое место, где бы он имел и больше времени, и больше возможности заниматься, и я буду очень рад не иметь его в Одессе...". Столица Российской империи не реагирует. 29 апреля Воронцов вновь напоминает Лонгинову: "О Пушкине не имею еще ответа от гр. Нессельроде, но надеюсь, что меня от него избавят. Сегодня к вечеру отправляюсь в Кишинев дней на пять". Из Кишинева 2 мая Воронцов графу Нессельроде сообщает о "наводнявших Молдавию греческих выходцах, подозрительных для русского правительства, и об установлении над ними секретного наблюдения". И далее: "Я повторяю мою просьбу - избавьте меня от Пушкина; это, может быть, превосходный малый и хороший поэт, но мне бы не хотелось иметь его дольше ни в Одессе, ни в Кишиневе". 4 мая Воронцов -Лонгинову: "Казначеев мне сказывал, что Туманский (чиновник Воронцова, поэт и приятель Пушкина - С.Т.) уже получил из Петербурга совет отдаляться от Пушкина, и я сему очень рад, ибо Туманский - молодой человек очень порядочный и совсем не Пушкинова разбора. Об эпиграмме, о которой вы пишете, в Одессе никто не знает, и, может быть, Пушкин ее не сочинял; впрочем, нужно, чтоб его от нас взяли, и я о том еще Нессельроду повторил".

Однако, понимая, что приведенные доводы против Пушкина не действуют на власть, Воронцов прибегнул к необычайному способу- предписывает Пушкину: "Желая удостовериться о количестве появившейся в Херсонской губернии саранчи, равно и том, с каким успехом исполняются меры, преподанные мною к истреблению оной, я поручаю вам отправиться в уезды Херсонский, Елисаветградский и Александрийский. По прибытии в город Херсон, Елисаветград и Александрию, явитесь в тамошние общие уездные присутствия и потребуйте от них сведения: в каких местах саранча возродилась, в каком количестве, какие учинены распоряжения к истреблению оной и какие средства к тому употребляются. После сего имеете осмотреть важнейшие места, где саранча наиболее возродилась, и обозреть, с каким успехом действуют употребленные к истреблению оной средства и достаточны ли распоряжения, учиненные уездными присутствиями".Ответ Пушкина: "Если граф прикажет подать в отставку, я готов; но чувствую, что, переменив мою зависимость, я много потеряю, а ничего выиграть не надеюсь..." но предписание Воронцова выполняет. Если принять во внимание обширность территории, на которой должен был действовать Пушкин (Херсон, Александрия, Елисаветград), и крупные размеры суммы, полученной им на прогоны, то надо думать, что Пушкину была предложена командировка значительной длительности. Очевидно, в расчеты Воронцова входило продержать Пушкина возможно дольше вне Одессы, пока не придет решение из Петербурга. Но Пушкин оказался в Одессе как раз в тот самый момент, когда Воронцов получил письмо от графа Нессельроде: "Я представил императору ваше письмо о Пушкине. Он был вполне удовлетворен тем, как вы судите об этом молодом человеке, и дал мне приказание уведомить вас о том официально. Но что касается того, что окончательно предпринять по отношению к нему, он оставил за собою дать свое повеление во время ближайшего моего доклада". Так мы видим, как "защиту" Пушкина в окружении императора начинают " пробивать".

Пушкин - П. А. Вяземскому, конец июня 1824 года: "Я поссорился с Воронцовым и завел с ним полемическую переписку, которая кончилась с моей стороны просьбою в отставку. Но чем кончат власти, еще неизвестно. Тиверий рад будет придраться; а европейская молва о европейском образе мыслей графа Сеяна обратит всю ответственность на меня. Покамест не говори об этом никому. А у меня голова идет кругом". Пушкин - А.И. Тургеневу 14 июля: "Вы уж узнали, думаю, о просьбе моей в отставку; с нетерпением ожидаю решения своей участи и с надеждой поглядываю на ваш север. Не странно ли, что я поладил с Инзовым, а не мог ужиться с Воронцовым; дело в том, что он начал вдруг обходиться со мной с непристойным неуважением, я мог дождаться больших неприятностей и своей просьбой предупредил его желания. Воронцов --вандал, придворный хам и мелкий эгоист. Он видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое".

Но Воронцов выиграл, добившись прошения Пушкина об отставке. В ответ правитель канцелярии А. И. Казначеев, как бы соблюдая приличия, письменно выразил Пушкину огорчение по поводу подачи прошения: " Что касается ваших опасений относительно последствий, которые может повлечь эта отставка, то я не нахожу их основательными... Вы говорите мне о покровительстве и о дружбе - двух вещах, по моему мнению, несовместимых. Я не могу, да и не хочу претендовать на дружбу графа Воронцова, еще менее - на его покровительство, ничто, сколько я знаю, не принижает более, чем покровительство, и я слишком уважаю этого человека, чтобы пожелать унижаться перед ним. У меня есть на этот счет демократические предрассудки, которые стоят предрассудков аристократической гордости". 27 июня1824 года граф Нессельроде сообщил Воронцову: " Император решил и дело Пушкина. Он не останется при вас; при этом его императорскому величеству угодно просмотреть сообщение, которое я напишу вам по этому предмету, что может состояться лишь на следующей неделе, по возвращении его из военных поселений". И тут вновь еще одна загадка. Многолетний приятель Пушкина П. А. Вяземский в вопросе об отставке занял позицию Воронцова, уверяя, что инициатива отставки исходила от Пушкина, который " осмеял важную персону", то есть, Воронцова. В итоге Александр Первый не только удалил Пушкина из Одессы, но исключил со службы. 31 июля Вяземский писал: " Из Петербурга пишут, что он выключен из службы, и велено ему жить у отца в деревне. Правда ли? Надобно было дарование уважать! Грустно и досадно". А 5 августа Тургенев писал Вяземскому: "Ты уже знаешь, что Пушкин отставлен; ему велено жить в псковской деревне отца его под надзором Паулуччи. Это не по одному представлению графа Воронцова, а по другому делу, о котором скажу после, на словах. О приезде его туда еще ничего не слышно, и не знаю еще, приехал ли?". Письмо графа Нессельроде было получено графом Воронцовым в отсутствие его из Одессы. Немедленно он предписал одесскому градоначальнику привести в исполнение волю царя. 29 июля эта воля была объявлена Пушкину. С него взята была следующая подписка: "Нижеподписавшийся сим обязывается, по данному от г. одесского градоначальника маршруту, без замедления отправиться из Одессы к месту назначения в губернский город Псков, не останавливаясь нигде на пути по своему произволу, а по прибытии в Псков явиться лично к г-ну гражданскому губернатору". Псковская губерния находилась в то время в составе Рижского военного генерал-губернаторства. Управляющий Прибалтийским краем и Псковской губернии маркиз Паулуччи был уже предупрежден о прибытии Пушкина письмом от 12 июля: " Император убедился, что ему необходимо принять по отношению к г-ну Пушкину некоторые новые меры строгости, и, зная, что его родные владеют недвижимостью в Псковской губернии, его величество положил сослать, его туда, вверяя его вашим, господин маркиз, неусыпным заботам и надзору местных властей. От вашего превосходительства будет зависеть, по прибытии молодого Пушкина в Псков, дать этому решению его величества наиболее соответствующее исполнение. Примите, господин маркиз, уверение в высоком уважении. Нессельроде".

Так Пушкин оказался в ссылке в Михайловском. Решение о его ссылке выглядит алогично. Тем не менее, поэт понял, что метастазы антиправительственного заговора из армии стали уже проникать в высшие эшелоны власти. Так что битва за Бессарабию продолжалась. Она заняла в дальнейшем еще не один год.

Обсудить