Заповедный Пушкин. 10 февраля - День памяти Пушкина

Сегодня в Москве в 14 часов 45 минут по местному времени пройдет минута молчания по случаю 175-летия со дня смерти Александра Пушкина. Может быть, и мы, в Кишиневе, немного помолчим…

Пушкин - это наш национальный миф. Миф не былинный, реальный - как средоточие важнейших национальных ценностей и смыслов. Пушкин оставил, быть может, единственный законченный и совершенный в истории русской литературы пример, когда личность и её высочайшее духовное воплощение - творчество образовали неделимое целое; гений и его биография слились. Поэт и в жизни оказался не оторван от своих строк, ни от провозглашенных нравственных норм, ни от любви, ни от дружбы, ни от совести и чести.

Были чернила - стали собственной кровью.

И русский человек настолько жадно впитал пушкинское наследие - как Заповеди, считал его, как матрицу русской личности, и оно, это наследие духа, повлекло за собой такую мощную магию самого Слова и истовую веру в его значение, отразившиеся в исторической судьбе России, что коротко об этом не скажешь, но и того довольно.

…Местное пушкиноведение уже добрых лет двадцать, как наконец-то разорвало пуповину умильной этнографии, тонущей в подробностях пестрого бессарабского быта, ермолок, фанариотов, балов, цыганских кибиток, образа поэта, томящегося в кишиневской жаре и от скуки да поплевывавшего черешневые косточки на дуэли. В общем - худо-бедно, покинуло пределы дозволенного «периферийной литературе» дискурса отчаянного провинциализма, некоего советского бренда, привязанного к туристическим маршрутам краеведения. И презентационный набор - домик Инзова, Долна, цыганка и её «полянка», шатры, монисто, «пестрые шали» и т.д. - хоть не исчезли, - зачем им исчезать? - но заняли полагающееся им место. То есть Пушкин перестал проводить время между бутылкой, кибитками, приятелями, гоняться то и дело за Земфирой по юрченским пригоркам: «к… нему пришла из табора Земфира, к руке её он приложил уста…» (Д. Матковски, пер. Р. Ольшевского). А занялся, наконец, чем-то серьезным. Оказалось - надо же! - что в Кишиневе Пушкин в свои двадцать с небольшим лет написал ряд лирических шедевров - «К Овидию», «Узник», «Черная шаль» и др., и "Кавказский пленник", и "Бахчисарайский фонтан", наконец, первую главу "Евгения Онегина", в целом, здесь им было написано, задумано, набросано свыше 160 произведений! Гордись, город…

Иначе говоря, поэт уже в Кишиневе вошел в основное русло своего творчества. Вот почему исследователи пишут о феномене «Бессарабской весны» как об уникальном явлении «доболдинского» периода его творчества. К чему сей упредительный перечень? К тому, что хотя этот период до сих пор считается не слишком исследованным в большой литературоведческой, научной литературе, и еще ждет своего часа, и в Молдавии литераторы перестали довольствоваться маленьким «уютным туристическим Пушкиным», скучающим жителем домика Инзова. И здесь печатаются романы о Пушкине, посвященные дуэли поэта, выходят эссе, стихи, исследования, и даже, как оказывается, словари. Но и это еще не все. Не так давно попалось на глаза любопытное обращение к пушкинской теме одного молдавского экономиста, напечатавшего работу «Пушкин о меркантилизме» (авт. И. Устиян), с любовью оформленную вплоть до портретов окружения поэта. И как ни суди, перечисленные попытки - подмеченные следы куда бОльшей самостоятельности мысли, отражение некоего расширения горизонтов, а в случае писательской удачи - достойные литературные шаги вперед. Да и кто бы спорил, когда сама тема Пушкина - мерило литературной практики, свежести мысли, аналитического дерзновения, зрелости ума, наконец.

Последнее удачное и серьезное «расширение» горизонта пушкинской темы - вышедшая в нынешнем январе - т.е. аккурат к 175-летию со дня гибели поэта, что является благодарной данью его памяти - работа поэта и литератора Александры Юнко «Гадание на Пушкине». Это сведЕние некогда разрозненных этюдов о Пушкине в одну «белую с черным», легкую, удобного формата книгу, образно намекающую своим удачным оформлением и рисунками известного художника Эм. Килдеску на контраст январского снега и Черной речки, на графику поэта, на рукопись, заполненную вязью знакомого, беглого, летящего почерка.

Пушкин звенит, не умолкает…

Написанная присущим автору простым, живым и ясным языком, книга если и представляет какую-то трудность, то только для подробного анализа, поскольку затрагивает сотни тем пушкинианы. Зато с ходу вряд ли можно предложить для «внеаудиторного чтения» в лицеях и вузах что-то иное из свежеизданного. Так азартно повествование, так плотно утоплены в его ткани факты и лица, велик разброс тем, точны возражения на устойчивые штампы вульгарного пушкиноведения. Причем, эти фрагменты написаны не без юмора и насмешки, а порой - полускрытой издевки (ну, не пил А. С. так много цимлянского, не любил Керн, не боялся зайцев, не ненавидел Бессарабию и Кишинев), так интересны, задиристо-спорны некоторые утверждения (так верил он в Бога или нет?). В общем, «точечно-прицельная» наводка на волнующие воображение темы по определению возбудит ни одно желание узнать литературное наследие и жизнь Пушкина еще шире, еще полнее.

Сразу оговорюсь: на мой взгляд, так сильно энергетически заряженная книга вышла не под самым удачным и ярким названием, скорее, меланхоличным, излишне скромным - «Гадание на Пушкине». Автор, во-первых, будто намеренно предупредил, что уклоняется от права что-то «припечатывать», ставить точку в таком тонком деле, как «свободное пушкиноведение», иметь относительно чего-то устойчивое окончательное мнение (на то оно и гадание). Тогда как все под обложкой книги, наоборот, противоречит нерешительному названию: и прихотливый выбор тем, и свободное, бесстрашное плавание по биографии и произведениям поэта. Автор свободно выступает в книге-сборнике эссе - то как филолог, то как журналист, то как писатель и поэт.

И согласно жанру эссе, все личное, «вкусовое и вкусное», как раз активно присутствует в сборнике, как и яркое, артикулированное и не артикулированное авторское «Я», которое вовсе не «гадает». А прямо высказывает свое мнение, не боится утверждать, подсмеиваться, хвалить, отбирать понравившуюся цитату, иронизировать и т.д... И самое интересное для анализа начинается именно в этих самых местах, когда автор сам волнуется и «трепещет».

Правда, в названии мешает и что-то и кроме авторской скромности: возможно, неясный спор двух устойчивых оборотов: «гадание НА костях», но «гадание ПО руке», «на картах», но «по родинкам». Иначе говоря - два непроизводных предлога в современном русском языке в связке со словом «гадание» полностью будто бы взаимозаменяемы, но невнятно «спорят» друг с другом. В случае соединения с фамилией имярек - живым человеком - оба предлога, на мой взгляд, дела не спасают, будто соотносятся с «бездушным объектом». Возможно, в названии имелся в виду не сам Пушкин, его «физическое воплощение», а творчество поэта? Или подразумевалась аналогия с выражением «гадание на Библии»? Название отчего-то заставляет «споткнуться». А вроде бы - должно, как самая острая часть оперенной стрелы, летящей в цель, пронзать насквозь и сразу.….

Гадать, как назвать интересную книгу, можно, естественно, долго. Как читателю, мне бы понравилось, скажем, название - «Заповедный Пушкин». Почему? Оно не лишено легкой иронии, как то и дело сквозящая насмешка автора по отношению к попыткам приклеить к Пушкину очередную мертвую наклейку - это раз. А заодно отсылает к довлатовскому «Заповеднику», где также скрыто немало иронии по части «музейного» и «туристического» взгляда на классика - это два.

Что крайне полезно при усталости и замыливании этого самого взгляда, с чем Александра Юнко успешно борется.

Зато гадать «о цене главного вопроса» - т.е. содержания - долго не пришлось. Пусть какая-то часть эссе Ал. Юнко, посвященная поэту, оказалась знакома, поскольку под авторской рубрикой «Мой Пушкин» они регулярно выходили в газете «Русское слово». И все же волшебная сила и власть переплета, создающего общий контекст ранее разрозненным эпизодам, мгновенным зарисовкам, отступлениям, цитатам, замечаниям, остается в силе. С книгой все «в разы» изменилось; труд литератора обрел вес в прямом и в переносном смысле (объем более 150 страниц), и иную значимость. Перестав быть разрозненными, «заметками на полях», литературные этюды обрели другое измерение. Они стали системой взглядов автора, его концепцией, по-настоящему слившись с формулой «Мой Пушкин».

Автор выстроила эссе «группами», в определенной тематической последовательности, задав книге - композицию, мыслям – развитие. Название семи глав книги само за себя говорит: «Загадки и открытия», «На короткой ноге», «Контекст эпохи», «Я Вас любил…», «Знакомый пистолет», «Опыт медленного чтения» и др. Осколки мозаичного полотна сложились в изображение, не теряя в частях непринужденной особенности жанра. И написанные энергичным упругим языком, «бегущие» этюды по-прежнему читались, как проглатывались. А содержание - при чтении «подряд» - стало напряженнее и динамичнее, заметно уплотнившись за счет соседства эпизодов, деталей и лиц, яснее выступили ранее разбросанные плоды личных размышлений, опирающихся, в частности, и на солидный объем чтения текстов поэта и «околопушкинской» литературы.

Мало сказать, что плотность информационности в книге необыкновенная, не совсем жанру эссе свойственная. Если иметь в виду, что классическое эссе сосредотачивается вокруг одной линии-темы, не слишком от нее отвлекаясь на «боковые сюжеты», не слишком греша документальностью - хотя бы ввиду изящного объема и достаточно хрупкой, образной, художественно насыщенной литературной конструкции. Скорее всего, в случае с «Гаданием на Пушкине», мы имеем дело с неким синтетическим жанром, который вобрал черты эссе, заметок, литературных записок, авторских газетных колонок, мемуарные и популярно-научные элементы.

Ставить нечеткость жанра в упрек? Сейчас границы всех жанров размыты. А что, если это не авторская прихоть говорит, а скорость, широта, объем жизни Пушкина, продиктовали выбранный автором подход к соблазнительной и, кажется, на первый взгляд многократно освоенной, беспроигрышной теме - «жизнь Пушкина, творчество, окружение, пр.» ? Мы видим - такой подход в «Гадании…» лежит не столько в области скрупулезного, академичного копания в частях литературного наследия, наукообразном анализе реалий эпохи, историческом контексте, сколько в попытке осмыслить знаковые эпизоды жизни поэта заново, перечитать известные произведения и строки Пушкина - вместе с читателем.

Перечитать, как читаешь в детстве и юности: бескорыстно, взахлеб, непредвзято, как бы случайно и… очень, повторюсь, личностно. Тут уж что только не попало в поле зрения автора! И чего только он не касается: дуэли Пушкина, его веры и суеверий, судьбы произведений, особенности дружеских обращений - «друг милый», игры в карты, длины юбок и внимания к женским ножкам, модных цветов одежды того времени (cuisse de nymphe effrayée - бедро испуганной нимфы, или все же - cuisse de nymphe émue - бедро взволнованной нимфы?), сюжетов произведений и их героев (где выделяется «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Скупой рыцарь», «Каменный гость»), истории лорнета, манеры одеваться самого поэта (сочетания щегольства и небрежности), его внешности и влюбленностей («милый идеал» - так с кого списана Татьяна? А что там с «дон-жуанским» списком?), особенностей поэтики, рифм Пушкина, длины его ногтей, гастрономических пристрастий - от ботвиньи до вина… ну и судьбы, наконец.

И поневоле задумаешься, много ли осталось у автора тем для продолжения рубрики «Мой Пушкин»? Но остались, конечно, остались.

Одну, навеянную самим «Гаданием…» могу предложить сходу: темп жизни Пушкина, охват реалий, замах личности и мощь реализации, несопоставимые с большинством современников его круга. «И жить торопиться, и чувствовать спешит…».

Нельзя отнять, что вел автора-поэта по пушкинской жизни, поддерживал в свободном путешествии и произвольных остановках еще и «профессиональный интерес» поэта. Внимание к отдельным пушкинским строкам, композиции произведений, героям и темам, (причем, сложнейшим, интереснейшим, как тема «маски», литературного двойника), подмеченным поэтическим приемам (эффектное окончание стихотворений, забота о занятности и увлекательности, т.е. сознательная беллетризация сюжетов произведений) и так далее, не напоминают попытки неофита вторгнуться в запретную зону. Автор уверенно направляет наш интерес по воздушным путям поэтики Пушкина, перипетиям его литературных пристрастий, не изменяя непринужденности письма, как пишешь о чем-то близком, пропущенном через себя и ставшем частью взгляда на поэзию, литературу в целом.

Это, так сказать, отправная точка книги, её пафос.

Неизвестно, кстати сказать, в каком подходе или методе, научном или вот таком личностно-литературном больше подводных камней. В нашем случае опасность таилась от банальностей до панибратства, а то и в литературной, плохо скрытой ревности и присвоения (мой, мол, Пушкин и лучше знаю, что ему присуще), что в свое время изрядно обескровило и обмельчило исследования даже таких больших художников слова как Ахматова и Цветаева, не говоря уже об иных исследователях или романистах-сенсационщиках… Поэтому опасение, что и тут, в том или другом контексте, мелькнет хлестаковское «мы с братом-Пушкиным на короткой ноге» существовало, но отхлынуло. Как и опасение, что мы погрязнем в мелких этнографических, краеведческих реалиях кишиневского периода: тут поэт стоял в полосатых штанах, недалече Земфира бродила по полянам с вольною толпой, а там жил «милый Инзушко», рядившийся по вечерам в старый халат… экзотика! И это все было бы вполне мило и безвредно. Но в то же самое время четко сказало бы, что мы не в силах шагнуть за рамки дискурса «по святым местам», попытки провинциального обзора, и не можем сообщить ничего веского и нового о «солнце русской поэзии», а нам лишь повезло жить вслед за да Пушкиным через 190 лет тоже – надо же! - в Кишиневе, и история каждого переулка нам как родная и каждый камень о чем-то говорит.

Известное литературное целомудрие при свободном личном взгляде и оценках, догадках и предположениях, даже пересмотре известных фактов жизни гения, безусловно, многое сказало о вкусе, чувстве меры и такта автора «Гадания…».

Ал. Юнко «правильно» начала книгу как бы с не главного, словно вводя нас на большую дорогу с боковой узкой тропинки. Этой тропкой оказались «этнографические» кишиневского периода реалии. Но и тут автор не забыл упомянуть о «яблоке раздора» - для иных полуграмотных воителей ставших спекулятивными строках: «Проклятый город Кишинев! Тебя бранить язык устанет...», напомнив о совсем иных «интонациях» поэта: «Я оставил мою Молдавию…», О Кишиневе я вздохнул…», «Мне стало жаль моих покинутых цепей…».

Автор не слишком задержался на этих реалиях - Пушкинской горке, Инзове, истории сочинения «Черной шали» и т.д., пусть эта поучительная часть сослужила свою службу – напомнить школяру, что он пропустил по внеклассному чтению, возразить «знатоку», что дьявол ложного всезнания поджидает как раз в истрепанных и многократно упомянутых деталях, уводящих от главного.

Вот, казалось бы, чем не затрепанная как книжка тема – хит бессарабского происхождения «Черная шаль» (эссе «Гляжу, как безумный…»)? Но что делает Ал. Юнко с этим разобранным на части сюжетом? Какими писательскими приемами дает расширение теме? Какую рисует даль? Она уводит от штампа - пишет не столько о самом романсе, вечно прячущейся в складках шали реальной цыганке, сколько о самом пушкинском времени – повальной моде на легкий жанр, о том, что и даже многие лицейские товарищи Пушкина писали музыку и слова романсов. Тут органично оживает и вечер «презентации» модного романса, на котором за роялем был сам Грибоедов, а там уже и до премьеры «Черной шали» в Большом театре оказалось недалеко, как и от отзывов современников, небывалого успеха сочинения по всей России. Фактически мы узнаем о вещах не затасканных - с чем Пушкин как известный поэт «входил в народ», как становился популярен, какими произведениями укреплялась в молодости его слава, что принято забывать или считать само собой разумеющимся. И вот этот прием «расширения», когда, выбирая, казалось бы, небольшую, узкую тему, автор стремится дать ей иной ракурс, чрезвычайно типичен для эссе А.Юнко. Отвести взгляд от протоптанной дорожки автору помогают ссылки и внутренние источники, иногда так плотно присутствующие, что в одном небольшом отрывке встречаются - как в эссе «Гляжу, как безумный…» - и до нескольких эпизодов, и до дюжины фамилий современников Пушкина и связанные с ними факты. Раздраженный и нетерпеливый читатель, увидав такую жадность до фактов и подробностей, столь резкую смену «тем и вариаций» внутри одной взятой главы, возможно, способен поставить автору эдакую плотность в упрек: «Помилуйте! Какое пестрое собранье лиц! На одной странице у вас Виельгорский, а там уже Щепкин с Верстовским, и Вяземский не за горами… листнул книгу, и только на одной 31-ой странице обнаружил подряд уже 17 новых имен, целый абзац, а мне как за всеми уследить?!». Это рекорд книги, но часто «в рамках» одного этюда и даже на одной странице книги встречается десять и соответственно пять-шесть имен - современников ли, исследователей, композиторов, театралов, адресатов лирики поэта, друзей и т.д., словом, лиц, имеющих к теме Пушкина прямое отношение.

В общем, как говорится, вздохните глубже и приготовьтесь к авторскому взгляду на Александра Сергеевича. Автор сам сказал, как не стоит обращаться к Пушкину, когда мешают вековые наслоения – авторитеты, комментарии, толстые тетради с лекциями и прочее: но попытаться свежо, без лишних наслоений, по-дошкольному - стоит. «Мы наравне с гением, потому что этого желает он сам».

А потому автор не чинясь, не приседая и не извиняясь за свое самовольство, за «произвольное обращение с материалом», стал смело вынимать из волшебной, необъятной русской душегрейки по имени Пушкин то его излюбленных героев и героинь, то его привычки, то словцо, то окружение, то замыленный факт биографии (как хрестоматийное «чудное мгновенье» - Анну Керн), то бытовую деталь того времени, но главное, главное… наше с вами заблуждение на его, Пушкина, счет.

Оказалось, что в большей части своих эссе Ал. Юнко или спорит с распространенными мифами на счет гения, или, как минимум, дает беглую, но многоговорящую отсылку-уточнение, заставляющую по-новому взглянуть на устоявшиеся прописи школьных хрестоматий, как то: многие исследователи считали Татьяну Ларину alter ego самого Пушкина, а не просто «милым идеалом», плодом воображения поэта, подчеркивает автор. Что попросту значит одно: «госпожа Бовари - это я», и что Пушкин смог наделить своими чувствами и нравственным выбором родоначальницу любимых женских литературных образов 19 века, от Тамары в «Демоне» до Лизы Калитиной в «Дворянском гнезде» и далее везде. Иными словами, задал высоту, дал образец и обозначил развитие русского женского характера на многие десятилетия. И этому идеалу - то есть, читай, самому Пушкину - в реальной жизни многие последовали.

Выходит - делаем мы вывод после чтения эссе - Пушкин сильно влиял и формировал русский характер прямо по ходу своей жизни и творчества, а не «посмертно»? Задолго до «переваривания» его творческого наследия «умудренными» потомками? Получается - что так. Это все к тому, что из короткого и даже не слишком развернутого автором замечания вытекает многое. Вот этого и добивается автор: жадного чтения Пушкина.

Касаясь темы дуэли Пушкина (вот, казалось бы, избитый контрапункт!) Ал. Юнко не забывает дать иронический вариант иного развития событий жизни Пушкина - успешного придворного или чиновника, и напоминает нам главное: быть может, самое величайшее творение Пушкина - его жизнь, как бы трагично она не оборвалась. И точно: этот щедрый подарок личного примера - русскому человеку, его самосознанию и идентификации - трудно переоценить. Пушкин оставил, быть может, единственный законченный и совершенный в истории русской литературы пример, когда личность и её высочайшее духовное воплощение - творчество образовали неразделимое целое; гений и его биография слились. Поэт и в жизни оказался не оторван от своих строк, ни от дружбы, ни от провозглашенных нравственных норм, ни от любви, ни от совести и чести.

Были чернила - стали собственной кровью.

Реальная человеческая жизнь - «между ангелом и бесом» - оказалась возможной и удивительно гармоничной.

Что же удивляться, что даже пушкиноведы, не говоря о писателях, вот уже которое десятилетие тяготеют не столько к разбору текстов произведений поэта, копаясь в уточнениях, черновиках, источниках и аналогах, коннотациях и аллюзиях, сколько стремятся к самой личности Пушкина, разгадкам мотивов его поступков, феномена жизни, последней дуэли и её причинам.

Все, быть может, потому, что мы имеем дело с универсальным человеком русского Возрождения, воплотившим себя не в живописи или изобретениях, как Да Винчи, а в Слове и Духе. И возможно, эти духовные крылья появились как нельзя вовремя и были на том историческом отрезке востребованнее и нужнее русскому народу, чем изобретения универсумов западного Возрождения. Кто знает!

Автор в сжатом текстовом пространстве эссе часто берет бархотку и бережно «чистит» знаковую фигуру русской литературы и русского самосознания от обывательских сальных похлопываний. А заодно - от якобы устоявшихся пониманий тех или иных моментов жизни поэта, касается ли это мнимой привычки то и дело распивать «вдову Клико», быть «вечным воздыхателем» графини Воронцовой, пугливо-суеверным от любой встречи с попом, перебегающим дорогу зайцем, или то и дело заниматься красой ногтей.

Можно соглашаться или нет, на счет атеизма Пушкина или отсутствия у него суеверия, предначертаний и знаков Судьбы, необъяснимой магии цифр в его судьбе, на которую обращал внимание не один Велимир Хлебников, или «степени» его православной веры. Пушкин - разумеется, и об этом много и не раз писалось, - не был православным поэтом. Православным поэтом был Хомяков, который выражал в своих стихах верноподданническую православную идеологию, и над которым был рад поиронизировать любой «либерал» того времени. Но Пушкин - не ходивший в церковь к заутрени и не клавший поклоны - был и остался поэтом православного народа. Граница значимая - не мусульманского, не буддийского, не иудейского и даже не протестанского или католического. Иначе бы не написал «Бориса Годунова» и другие вещи позднего периода. Отсюда вытекает вопрос: насколько же поэт может считаться чистой воды «атеистом», если моральные каноны православия питали его творчество, сам гений поэзии? Чем и как измерять веру или неверие такой величины Художника и Поэта? Когда он сам - Демиург и Создатель своей Вселенной? А не тот ли самый это случай, о котором Тертуллиан говорил, что душа человека по самой природе своей - христианка?

Такой видный и глубокий философ, как И. Ильин в статье «Пророческое призвание Пушкина» писал: «В этом обнаруживается таинственная власть духа: все дальше мы отходим от него во времени, и все ближе, все существеннее, все понятнее, все чище мы видим его дух. Отпадают все временные, условные, чисто человеческие мерила; все меньше смущает нас то, что мешало некоторым современникам видеть его пророческое призвание, постигать священную силу его вдохновения, верить, что это вдохновение исходило от Бога…». Здесь, в этом отрывке, можно прочесть многое, но только не церковное мракобесие, скорее удивление и преклонение перед примером такой духовной мощи.

В общем, это к тому, что «христианство», «вера» и «атеизм» Пушкина - более сложная (возможно - вообще наисложнейшая в пушкиноведении) тема, чем могущая быть раскрытой в таком экономном жанре как эссе. Но на то и авторское видение, чтобы утверждать свое мнение.

Ненавязчивое «очищение» Пушкина от патины времени оказалось, как говорится, «по плечу» Ал. Юнко в самом уязвимом и решающем смысле - тоне и дистанции автора, а затем и в выбранных темах. То есть в произвольно избранных контрапунктах жизни гения. Ведь каждый волен, что тут считать существенным, а что нет, и в таком случае, на фоне Пушкина, конечно, «снимается» сам автор со своими концепциями. Если Ленин в мавзолее сомнительно «просвечивал рентгеном» одного поэта-шестидесятника, уж Пушкин-то без сомнения просвечивает всех, кто к нему прикасается. И книга Ал. Юнко не исключение. Она ясно показывает, что автор (к счастью) и сам остался поэтом, способным взволнованно прикасаться, анализируя поэтический текст, обращать наше внимание на интересные сюжетные ходы, парадоксальность пушкинских концовок, неоднозначность его героев, успешно приводить литературные аналоги. Таково обращение Ал. Юнко к тревожной и интересной теме Германна в «Пиковой Даме», Дон Гуана в «Каменном госте», Татьяны Лариной в «Евгении Онегине», теме денег в «Скупом рыцаре» и др..

Лично мне как читателю что-то в чтении «Гадания…» было ближе, а что-то дальше, сообразуясь с личным вкусом и предметом размышлений, но особенно понравились пушистые концы этюдов-эссе - в смысле незавершенные, открытые, разветвляющие ответ на множество «волокон» «да и нет», когда автор вместо резюме или назидания, оставляет пространство для вывода самому читателю.

Спорной, хотя по-своему интересной - для разговора - показалась ссылка в одном из эссе на мнение Бориса Парамонова, что Пушкин был первым настоящим пост-модернистом своего времени да и, по сути, вообще им являлся, раз активно пользовался источниками, цитатами, переводами, переложениями, контаминациями, короче и грубее говоря, подразумеваются - заимствования. Мысль, оставленная автором книги, однако, без комментария. Борис Парамонов, конечно, известный и блестящий мастер литературных парадоксов, но истина, как говорится, дороже. Ведь можно прочесть, что А. П., как современные литмастера, творил «из кусков» - клиповые структуры? Дело не в идолах - дело принципа, как говорится. Разумеется, узкие рамки жанра эссе помешали в книге развитию темы и возможным - уже авторским - уточнениям. А жаль. Если со словечком «модернист», как с лежащим в его основе принципом новаторства, еще можно было согласиться с некоторой натяжкой - ибо модернизм, как писал Бродский, «есть лишь логическое следствие - сжатие и лаконизация - классики», то «осовременить» Пушкина, приписывая ему на месте Парамонова фрагментарность пост-модерна, - сердце не затрепещет? До середины ХХ века искусство было плотно связано с традицией - а это прежде всего культурные ассоциации, тогда как пост-модернист, кровно никак не связанный со своим текстом, придерживается отрицания традиций и утверждения новизны любой ценой, он не истину ищет, а эпатаж, поворот, парадокс, ну в общем, что блестит. Текст отъявленного пост-модерниста не воспринимается как непосредственное описание реальности, он является читателю как реальность-в-себе. И отныне все зависит только от того, насколько искусно она устроена, много ли в ней фишек, развлекающих блесток, эффектных поворотов. Ну и так далее. И тому подобное, и хватит, а то почти как в анекдоте у Довлатова с другими фамилиями: Зашел Парамонов. Сказал, что Пушкин - пост-модернист. Ну разве я мог не дать ему по морде?

Чем художественно хороша и славится природа такого жанра как эссе: в нем практически отсутствует какое-либо окончательное или насильственное утверждение, некий постулат, и не стоит как приговор - жирная увесистая точка. Читатель погружается в ткань пушкиниады легко и быстро, невзначай, благодаря тому, что автор использует метод наброска. Он открыт, он дышит, он требует эмоционального участия и домысливания, он создает интригу, не перегружая ни загадками, ни тяжелым перечнем ссылок и контаминаций «официального», т. н. представительского пушкиноведения. Блестящими кажутся мне многие формулировки эссе Ал.Юнко, и как литератор, работавший с одной из затронутых автором тем, не могу не оценить их точности. Говоря об одежде гения (эссе «Небрежно завязанный галстук») автор остается художником и не унижается до подробностей разбора фасонов панталон и фраков, но образно упоминая о байронизме и подражании символу романтизма и свободы, отмечает, что костюм Пушкина «воспринимался как некий текст, который мог быть «прочитан» любым членом общества. И всякая «опечатка» в этом тексте становилась предметом живого обсуждения». Пушкинские «опечатки» не были случайными…». Далее - переход к конкретизации и анализу этих «опечаток» и посланных в общество месседжей-знаков. Но главное сказано: костюм автора - ничто иное как продолжение диалога с обществом и читателем. Каково?! Просто блестящее расширения темы и мысли.

Пусть и остались некоторые вопросы на полях. Тоже вокруг опечаток. Но уже в тексте. Автор упоминает как возможный прототип Татьяны Лариной - из десятка других - некую «Строгановскую»: «петербургская красавица графиня Строгановская» («Милый идеал», стр.109). Таких «адресатов» у Пушкина не числится. И таких фамилий в дворянском гербовнике нет. На самом деле имеется в виду, конечно, Наталья Викторовна Строганова, баронесса, графиня, урожд. Кочубей (1800—1854), дочь Виктора Павловича и Марии Васильевны Кочубей, с 1820 жена А.Г. Строганова. Наталья Строганова-­Кочубей - юношеская любовь Пушкина, симпатию к которой Пушкин сохранил до конца жизни.

Второй «вопрос» - уже к цитате и на той же странице: «Зизи, души моей бокал, ты, от кого я пьян бывал». Это бросившееся в глаза неточное цитирование известного отрывка из «Онегина»:

Да вот в бутылке засмоленной
Между жарким и блан-манже,
Цимлянское несут уже;
За ним строй рюмок узких, длинных,
Подобных талии твоей,
Зизи, кристалл души моей,
Предмет стихов моих невинных,
Любви приманчивый фиал,
Ты, от кого я пьян бывал!

Впрочем, опечатки, описки, оговорки автора, свойственные любому произведению, ничего не меняют в нем по сути: «Как уст румяных без улыбки, без грамматической ошибки я русской речи не люблю».

Ну, уж если сам Пушкин сказал! А нам остается только поздравить автора с хорошей книгой.

Обсудить