«STALINGRAD» - жизнь спустя

Как могло случиться, что два замечательных народа, давших народу таких поэтов, таких философов, композиторов, ученых, хорошо принимавшиеся в среду друг друга, - как они сделались смертельными врагами, кому и каким образом удалось натравить их друг на друга? Просто демагогией? Голыми призывами? Обещаниями новых земель? Воспитанием национальной исключительности?..

…Вечером в зимнем и дождливом Кёльне, оставшись один в квартире, я включил телевизор, и надо же, – показывали документальный фильм «Stalingrad», естественно, на немецком языке. Никогда не смотрел кино с таким захватывающим вниманием, забыл обо всем, хотя по-немецки не понимаю. И так было все ясно. Немецкие кинодокументалисты рассказывали о вселенском событии, случившемся много лет назад на Волге… Все так похоже на то, как и у нас освещают эту битву: почти триумфальное шествие фашистской армады летом 42-го по степям южной России, смеющиеся немецкие солдаты, шагающие, засучив рукава; толпы русских пленных, горящие села, стада коров, мечущихся под бомбежкой, и танки, танки, танки с крестами на броне…

И за всем этим кошмаром в моей памяти что-то мучительно мельтешит, словно соринка в глаз попала. Сквозь мучительную неразбериху я вспомнил эту «соринку»: где-то дома сохранилась страничка из моей школьной тетради зимы на 43-й год и поблекшая вырезка из районной газеты с первым опубликованными моим стихотворением. Оно было вместо подтекстовки под снимком знаменитого плаката с изображением женщины с ребенком на руках, в грудь которой направлен плоский фашистский штык: «Спаси!» Слово, выведенное большими буквами на плакате, помогло вспомнить первые две строфы:

Беда, товарищ, на Руси:

Фашист пришел на нашу землю.

И сердце возгласу: «Спаси!»

Горя и содрогаясь, внемлет.

Спаси! Ведь мирные горят

Под вражьим артогнем селенья.

«Спасу!» – грохочет Сталинград,

Идя в большое наступленье…

Дальше и не стал вспоминать это еще почти детское свое сочинение. Да и привел-то его в качестве интимного подтверждения настроения людей того времени. Мы этим жили – от мала до велика. У всех на устах тогда было одно слово: Сталинград. Оттуда к нам в дальний забайкальский поселок уже приезжали израненные наши знакомые и родственники, все еще как бы излучающие страшное напряжение битвы,– иные без ноги или руки, иные - потерявшие зрение, со шрамами на лице…

Да, фильм жестокий, страшный. Кадры обороны Сталинграда взяты из советской и немецкой кинохроники, они ошеломляют. Кажется, люди никогда в истории не знали такого ожесточения. Черно-белая лента почти семидесятилетней давности перебивается цветными вставками, - уже сегодняшними беседами с участниками тех давних событий. Глубокие старики и старухи по-русски и по-немецки (с разных сторон) повествуют о тех давних днях и ночах, когда звучали над страной симоновские строки: «Так убей же его хоть раз! Сколько раз увидишь – столько и убей». И вот сделавшиеся морщинистыми и ласковыми прадедушками и прабабушками бывшие солдаты, офицеры вермахта, бывшие красноармейцы и командиры Красной Армии вспоминают минувшее. Россияне – с печалью, но и гордостью, немцы, буквально все, – со слезами. Они с уважением рассказывают, какой твердыней оказался уже казавшийся уничтоженным город на Волге, как обожглись наступающие об огненное кольцо обороны, как сражался советский воин, и как затем гибли от мороза и голода окруженные войска Гитлера. Помню, на обложке «Крокодила» тогда была напечатана карикатура Кукрыниксов: Гитлер, повязанный платочком, подперев подбородок пальчиком, поет: «Потеряла я колечко…» И добавлено: «А в колечке 22 дивизии»… Да, свыше 330 тысяч человек.

Военный хирург, рассказывая о войне, вспомнил, что зачастую приходилось отрезать отмороженные ноги гитлеровцев вместе с сапогами, так как снять их было невозможно… Ну, а наши-то бойцы и командиры разве в иных условиях находились?

Тут я понял, что все время здесь меня занимало именно это – минувшая война. Как могло случиться, что два замечательных народа, давших народу таких поэтов, таких философов, композиторов, ученых, хорошо принимавшиеся в среду друг друга, - как они сделались смертельными врагами, кому и каким образом удалось натравить их друг на друга? Просто демагогией? Голыми призывами? Обещаниями новых земель? Воспитанием национальной исключительности?..

Сюда пригласила меня моя внучка, работающая хирургом в крупной немецкой клинике. Помнится, несколько лет назад позвонила из своего Омска, где закончила медицинскую академию и прошла специализацию, и немного смущаясь, но не в силах скрыть и радость, говорит: собралась замуж. Пора, я рад, время иметь правнуков. Она на минуту замолчала. Я уже подумал, что прервалась связь. Наконец она нерешительно промолвила: «Выхожу за немца…» Какое-то мгновение длилось молчание, так неожиданно это. «Он очень любит Россию, знает русский, переводит стихи Пушкина. Он замечательный…» Мне ничего не осталось: «Поздравляю. Если любите друг друга, - с Богом».

Из Франкфуртского аэропорта в Кёльн меня везут, намеренно делая большой крюк - вдоль Рейна, чтобы я получил преставление об этой реке, так хорошо знакомой по немецкой и русской литературе. Дождь, местами туман, над разлившейся рекой, затопившей прибрежные дома, - холмы с древними крепостями-замками, знаменитая скала Лорелеи, волновавшая с детства как «персонаж» немецкой сказки и стихотворения Генриха Гейне, которое мы в школе на уроке немецкого языка заучивали наизусть. Вхожу в пейзаж чужой земли, такой ухоженной, такой аккуратной, с такими чудными дорогами. Здешние города и села, все дома, более прямолинейные, что ли, чем наши, словно бы в один миг окрашенные в серые, охристо-желтоватые, оранжевые, жемчужно-лиловатые тона, так что краски нисколько не поблекли, напоминают только что изготовленную театральную декорацию. Тесные улицы, дома прилеплены один к одному, кажется, что за ними нет дворов, кирхи, базилики, готические башни соборов.

И вот, словно на работу, рано встаю, иду с немецкими друзьями в один древний собор, в другой – еще экзотичней и древнее, в один музей, – скажем, шоколада, - в другой, - скажем восточного искусства, - еду в один город, где историческая достопримечательность, в другой, там еще старинней крепость или монастырь. А сам вглядываюсь в лица немцев, немок, детишек, спутников по вагонному купе или таких же туристов, покупателей и продавцов в магазине, пассажиров на вокзале, едоков в ресторане или баре. Люди как люди. Одеты скромней, чем наши. Часто потертые джинсы, куртка, вязаная шапочка, кроссовки. Улыбчивы. Дружелюбны. Разговорчивы. Богачи не так вызывающе картинны, как у нас. Был у одного в гостях, так его дом показался пристанищем аскета рядом с дворцами кишиневских знакомцев, делающих карьеру в новых условиях. Между прочим, и бомжи там отличаются от наших – у «ихних» больше юмора, напора, я бы сказал, некой лихости.

Пригласили на встречу с факультета славянской филологии местного университета, разговор длился до глубокой ночи, с обоюдной заинтересованностью. Заметил у некоторых ученых мужей (из бывших наших) моду ко всякому разговору, как бы между прочим, «невинно» примешивать антисоветизм. Вздорный, не стоящий и трех копеек в базарный день. Это для иных признак хорошего тона и в то же время некий пропуск в новую элиту. Впрочем, при малейшем моем сопротивлении они готовы посмеяться над своими «заблуждениями»… В основном же - общие для всех пишущих проблемы: положение и общественный статус художника в обществе, бесцеремонный натиск всесветного шоу-бизнеса, опасная эпидемия графомании и т. д. Писатель и там должен зарабатывать деньги каким-нибудь другим делом. Серьезная литература не покупается и не дает тебе дохода. Идет лишь всякая чепуха, и то, если ее «раскрутить». Такое положение не устраивает и немецких интеллектуалов, и они согласны со мной, что оно поддерживается определенными могучими кругами, чтобы люди главным образом пили себе пиво, занимались сексом, развлекались на полную катушку бессмысленными аттракционами и играми, лишь бы не думали.

Люди забыли, что минувшая война загорелась еще задолго до вторжения фашистов в Польшу, - от искр тех костров, на которых демонстративно сжигались книги. Теперь их не жгут, их просто подменяют и вытесняют духовной макулатурой. Повсюду на земле. Современный «желтый дьявол», по существу бесконтрольная власть денег – это василиск, чудовище, дракон, - сжигает все живое. Посмотрите, как нынче в мире чествуют, как оплачивают каких-нибудь исполнителей порой сомнительного дарования, говорящих не своим голосом не свои слова, и совершенно забыт АВТОР. Вот он-то и не нужен, или нужен такой, чтобы ничего и никого не задевал, не будил мысль.

Пожилая преподавательница английского языка, выслушав эти мои соображения, кратко резюмировала: «Вот сейчас весь мир захватил новый «герой», некий мальчик Гарри Поттер, я читала о его похождениях. Это так далеко от искусства слова, что и говорить-то не хочется. Бессмыслица, чепуха. А посмотрите, как его подают, как рекламируют. И карандаши-то выпускаются с этим именем, и майки, и школьные ранцы, и конфеты, и черт знает что, - везде этот мальчик. Забыты и мудрые сказки наших предков, и чудесные герои наших детских книг». Ну да, в героях нашего детства – живая жизнь, поэзия. А это для желтого дьявола невыносимо.

Занесло меня в Трир, древнейший город Германии. Колоссальные постройки еще начала четвертого века, Рим возводил здания невероятных размеров, рядом с ними поздние дворцы кажутся игрушечными. Империя утверждала свое величие и могущество – такое под силу лишь великанам! Все время, когда мы осматривали эти и другие древности, меня тянуло посмотреть на трехэтажный домик, где когда-то явился на свет мальчик по имени Карл, чье изображение несут на своих знаменах многие миллионы обиженных и угнетенных. Оказывается, этот домик-музей очень посещаем, тут немало туристов. Я долго рассматриваю экспонаты, в особенности связанные с Россией. Взволнованно наклоняюсь к тетрадке, в которой, будучи школьником, он писал стихи. В городе несколько мемориальных досок, связанных с именем Маркса: по этой улице он ходил в университет, здесь жила его будущая жена. Новая Германия не стирает память о нем... Между прочим, его изображение рядом с портретом Ленина я с удивлением увидел в жилище моих потомков – внучки и ее мужа. Оказывается, симпатии многих немцев на стороне коммунизма, конечно, не такого догматического.

Любопытно – у самого вокзала над огромным богатым магазином сияли неоновым светом эти слова: «Карл Маркс». Как оказалось, владелец магазина – однофамилец автора «Капитала».

Дорога, дорога, сквозь пласты истории. Вот островок чистеньких домов, мне поясняют, что здесь родился Рентген. Нет, надо остановиться хоть на минуту. Вот - на ином месте - водопровод, «сработанный еще рабами Рима». Вот – уже в Бонне – в окружении высоких зданий новой архитектуры выделяющийся стариной домик Бетховена, так любимого у меня на родине.

Меня влечет Веймар, хочется подышать воздухом Гёте и Шиллера, а меня тянут в Люксембург, уговаривают съездить, побродить по Парижу – это не так далеко и на границах не «шмонают», как это делается на рубежах бывших республик Союза…

Не знаю чем, может одеждой, легкой шубейкой я привлекаю внимание окружающих, – сидящий напротив полный немец профессорского вида рядом со строгой и моложавой женой в очках, углубленной в книгу, всем своим видом показывает свою душевную расположенность ко мне, безошибочно определив во мне иностранца, что-то горячо говорит по-английски. Я не понимаю, он переходит на французский. Я кладу ладонь на грудь: «Россия». «О-о-о!» - его лицо расцветает, приветливо улыбается его суровая жена. В другом поезде, услышав русскую речь, смуглый толстяк пересаживается к нам: ему хочется признаться в своей сердечной любви к России, к русскому искусству, к русским людям… Он с легким акцентом извергает поток восторженных слов, привлекая внимание других пассажиров. Для него это событие. Хотя нам здесь иногда встречались и русские, и белорусы, и молдаване. В крупных городах в людных местах встретишь и негров, и арабов, и индусов в национальных и европейских костюмах.

Невольно проникаясь трепетным чувством приобщения к чему-то высокому, как бы робея и одновременно тайно ликуя от этого редко испытываемого гармоничного внутреннего лада, шел я под сводами кёльнской базилики святой Марии на Капитолии, почти безлюдной в эти дневные часы, рассматривал скульптуры тысячелетнего храма. В других местах чаще встречались изображения Христа и Богоматери, так сказать, условно-театрального, отчасти елейного характера, здесь же я встретился с так сказать варварским реализмом. Распятие пронзило душу, - до того достоверно, трагически-правдиво, если допустимо такое выражение, передавало оно картину казни. Я видел не условный акт, а живого страдальца. Это мог быть ты, он, я, а не некое воплощение, скажем, всемогущего Зевса или Саваофа на время нашедшего себе обличие человека, чтобы дать нам урок и вознестись. Такое изображение больнее язвит твою суть и приобщает к высокому. Кстати сказать, мне кажется, и новым властным кругам земли хотелось бы видеть Бога в золотых украшениях, увешенного орденами, или извергающего огонь подобно языческим небожителям. Трудно вообразить их живущими по учению Христа, не этого, истекающего кровью, человека-страдальца. В это время мимо меня прошла семья – мать с мальчиком лет четырех на руках и отец с неверно ступающим малышом, который поднял на меня глаза, мы встретились с ним взглядом, я ему приветливо помахал рукой, он высвободил ручку из отцовских пальцев и тоже замахал мне в ответ. Когда я дошел до противоположного угла, в вышине раздалась приглушенная музыка органа и донесся пронзительный хорал. Я оглянулся на малыша, он стоял такой трогательно милый в клетчатых штанишках, синей курточке и с открытой белокурой головой, - глядел мне вслед. Я улыбнулся ему и послал воздушный поцелуй. Он попытался повторить мой жест, стараясь удержать равновесие, но не удержался и шлепнулся на попку, продолжая мне улыбаться. Дальний наследник тех, с кем мы когда-то так свирепо, люто, непримиримо сражались... Горячая волна прошла в груди, умалось почему-то о том, что людям надо бояться не фюреров, не чиновников, не, условно говоря, палку, а Бога, к которому ведут все дороги, Господа, пусть и метафорического, живущего в каждом из нас под псевдонимом Совести.

Я провел рукой по лицу, щеки почему-то были мокры…

Обсудить