Полковник Гладков: 19 ноября 1942 года мы пошли в контрнаступление...

Оказалось, что это пришли сдаваться в плен румынские солдаты. И вдруг один из них громко к нам обратился: "Здравствуйте товарищи!" - "Здравствуй, здравствуй, а ты откуда так хорошо по-русски говоришь?" - "Я молдаванин! Это Антонеску нас мобилизовал, а мы воевать не хотим!", и сплошным матом в адрес Антонеску.

Я родился 9 мая 1921 года, но просто наш сельский батюшка как записал по ошибке в церковной книге 10 мая, так у меня во всех документах и значится.

Но я всё равно каждый год, вот уже 65 лет подряд, именно 9 Мая праздную и День Победы в Великой Отечественной войне, и свой собственный день рождения.

Детство у меня было самое обычное для деревенских детей того времени. Играли, ходили в лес за диким луком, щавелем, яйцами птиц, ну и конечно, с малых лет начали помогать родителям.

У нас хоть и было крепкое хозяйство, но только в воскресенье мама нам всем давала по одному яйцу, и только в какой-то большой праздник давала по два... Правда, хлеба и картошки было достаточно и мясо ели частенько. В общем, жили по-крестьянски бедно, но не голодовали. Но уж если хлеба до нового урожая не хватало, то тут уже ели все: и мякину, и отруби и лебеду.

В нашем селе я окончил четыре класса. Отличником я не был, но занимался хорошо. Окончил семилетку, но в 8-й класс поступил уже в Краснослободской школе. С одним парнем снимал комнату в бедной семье, но я оказался в очень тяжелом положении, ведь надо было платить за еду, за угол, а к тому времени родители у меня уже умерли.

Мои старшие братья уже уехали, поэтому мы остались втроем: младшая сестра Анна, старенькая бабушка, мамина мама, и я. И в такой ситуации я решил поступить на газетное отделение в политпросветшколу, которое готовило работников для редакций районных газет. Просто потому, что в этой школе платили небольшую стипендию, на которую можно было хоть как-то прожить. И зная мое тяжелое положение, наш райком комсомола дал мне направление в эту школу.

Год я там проучился, но в начале второго курса вышло постановлении о ликвидации всех «газетных» отделений". Что делать? Тогда я с другими нашими ребятами решил поступить на подготовительные курсы Саранского педагогического института. Окончил их, но оказалось, что как раз в этом году конкурс в институт как никогда высок: четыре или пять человек на место. Но я все же смог поступить на исторический факультет.

В материальном плане жилось тогда очень и очень тяжело. Поэтому мы с ребятами старались как-то подрабатывать, например, пилили дрова у хозяек, а по воскресеньям ходили на станцию разгружать вагоны. Чего только не разгружали, кроме каменного угля. А ходил я в красноармейском обмундировании, потому что другой одежды не было, а шапка у меня была типа кубанки, но сшитая из травы. Вот так мы тогда жили.

И все же, несмотря на все трудности, я еще и спортом занимался, был в первой десятке института по лыжам, а потом еще стал учиться в аэроклубе. Несколько месяцев я там так прозанимался, мы изучали У-2, но когда уже время подходило к первым полетам, я вдруг почувствовал, что в темноте очень плохо вижу - началась куриная слепота.

Пошел в поликлинику. Захожу, скромно встаю у порожка, а врач оказался ну просто копией Тараса Григорьевича Шевченко. Такой же крутой лоб, лысина, густые усищи, нос картошкой: «Ну что, сынок, на что жалуешься?» - «Я, доктор, в темноте почти ничего не вижу». – «Так, хорошо. А скажи мне, чем ты сегодня завтракал?» - «Ничем». – «Чем ты обедал сегодня?» - «Тарелка супа без мяса и 400 граммов черного хлеба». – «А чем будешь ужинать?» - «Я, когда возвращаюсь домой после самоподготовки, то по 3 копейки покупаю два или три пончика и вот пока иду домой ими и ужинаю». – «А чем ты занимаешься?» - «Учусь в педагогическом институте, и еще занимаюсь в аэроклубе». – «Все понятно, сынок. Я тебе пропишу съедать в день по одной столовой ложке рыбьего жира. Всего одна эта ложка заменит тебе самые лучшие ресторанные блюда».

Мне все было понятно кроме одного, что значит - ресторанные блюда? В то время я и понятия не имел, что это такое. Помню, что когда ходил на занятия, то на углу Советской и Большевистской видел вывеску «Ресторан», но что она означала, я тогда и понятия не имел.

- «Но самое главное, сынок, тебе придется выбирать. Либо институт, либо аэроклуб». И вот так мне пришлось бросить занятия в аэроклубе, потому что сил на все не хватало. Так мне и не довелось тогда полетать, хотя очень хотелось. Хотя может, это стечение обстоятельств мне и жизнь спасло, потому что я знаю, что потери в авиации были большие. Так что этот эпизод я тоже отношу на свое везение.

А вообще я вам должен сказать, что военно-патриотическое воспитание до войны было сильнейшее. Мы гордились нашей страной, нашими победами. А после института нас должны были сразу призвать в армию, просто нам как студентам последних курсов, у нас было двухлетнее обучение, предоставили отсрочку, до окончания учебы.

На 26-е июня у нас был назначен последний госэкзамен по «Истории древнего мира». Я тогда жил на квартире и в то воскресенье после нескольких предварительных объявлений о том, что будет важное правительственное сообщение, мы узнали, что началась война...

23-го мы сдали последний экзамен, 24-го получили дипломы, и все ребята с нашего курса сразу пошли в военкомат проситься в армию. Чуть ли не со скандалом требовали взять нас в армию. К нам вышел военком, старик: «Сынки, оставьте свои адреса и разъезжайтесь по домам. А когда понадобитесь, мы вас сразу вызовем».

Я уехал домой, но буквально сгорал в жутком нетерпении. Как, ведь уже три, четыре дня, неделя прошла, а меня все не вызывают. Нет, думаю, видно про меня точно забыли. Не вытерпел и побежал в соседнее село Новую Карьгу. Только прибежал туда и ступил на порог почты, как мне навстречу выходит девушка, которая там работала и спрашивает: «Вы Гладков Павел Васильевич?» - «Да, а что?». – «Только что звонили из Саранска, вам нужно срочно явиться в военкомат!»

Председатель колхоза распорядился выделить мне подводу, но я уже по опыту знал, что 50 километров до ближайшей железнодорожной станции Ковылкино у нас на подводах ездили сутки туда и обратно, поэтому я от нее отказался и пошел пешком. На дорогу бабушка собрала мне в котомку пару белья, десяток яиц, краюшку хлеба, и сказала на прощание: «Пусть Бог тебя бережет!»

И уже часа в 2 ночи дошел до станции. Но мое нетерпение было настолько огромным, что я просто не мог ждать утреннего поезда, поэтому на попутных машинах добрался до Рузаевки, а уже оттуда на пригородном поезде доехал до Саранска и уже часов в восемь утра пришел в военкомат.

Там из нас сформировали команду, человек 20-25, и отвезли в Куйбышев, даже помню, что на улицу Арцибашевскую, куда уже была эвакуирована военно-медицинская академия. Начались экзамены, причем конкурс был высокий 4-5 человек на место. Но вдруг нас вызвал армейский комиссар с ромбом и объявил: «Товарищи, только что получено распоряжение, что всех кто имеет высшее и незаконченное высшее образование немедленно отправить по своим военкоматам». Вот так, едва не начавшись, накрылась моя медицинская карьера.

Вернулись обратно и меня включили в новую команду для отправки в Оренбург, который тогда назывался Чкалов. Но в Чкалове оказалось не училище, а КУКЗА (курсы усовершенствования командиров зенитной артиллерии). Начали учебу с изучения 76-мм зенитного орудия. Потом начали изучать 85-мм пушку, это уже было более солидно.

Когда немцы подошли к Москве, то мы думали, что даже если ее и сдадут, то мы с винтовками и гранатами пойдем партизанить - такой у нас был настрой на победу. И я вообще считаю, что 41-й и начало 42-го мы выдержали только за счет патриотизма. Но ведь он появился не на пустом месте: мы воспитывались на книгах, на фильмах, на героях. А что нынешняя молодежь? Воспитывается на телевидении, которое все наше советское прошлое обсирает, на сексе да наркотиках...

В июне 1942 года окончили учебу, нам присвоили звание лейтенантов и всех нас отправили в Горький. А уже оттуда я попал в Подмосковье, в Кунцево, где формировался 26-й танковый корпус. Меня назначили командиром взвода в 226-й армейский полк ПВО. Но оказалось, что это полк малокалиберной зенитной артиллерии, и на вооружении в нем состоят 37-мм миллиметровые зенитки, которую мы в училище почти не изучали. Поэтому получилось так, что ночью мы сами изучали матчасть, а днем учили этому своих солдат. Почти и не спали в то время, но зато все освоили как надо.

А на тренировки мы ездили по Ленинградскому шоссе на центральный аэродром, наводили зенитки на взлетающие и приземляющиеся самолеты. Но в тягачи нам дали «Виллис» который весил значительно меньше, чем сама пушка, поэтому даже на асфальтовом шоссе нас сильно водило.
И незадолго до отправки на фронт меня вызвал представитель Особого отдела и начал меня расспрашивать про то, как идет наше обучение. Беседовал со мной очень доброжелательно, и потом вдруг спросил: «А вот у Вас, как военного специалиста, есть какие-то замечания, пожелания?»

И я ему прямо сказал, про то, что «Виллисы» с нашими пушками откровенно не справляются даже на шоссе, а ведь на фронте нам предстоит не по асфальту ездить». – «Что-то еще?» - «На мой взгляд, это неправильно, что пушку везет одна машина, снаряды едут отдельно, а расчет тоже сидит по разным машинам. Из-за этого на марше мы быстро для стрельбы не развернемся и фактически небоеспособны».

Он попросил меня в письменной форме изложить все мои замечания, и вскоре нам наши «Виллисы» заменили на грузовые «Шевроле» - это были отличные машины повышенной проходимости. В них можно было и людей всех посадить и снаряды загрузить, а это уже совсем другое дело. И когда мы отправлялись на фронт, то, как раз прошел дождь, а земля там глинистая, но даже по этой грязи наши «Шевроле» шли словно корабли.

Наш корпус отправили в Сталинградскую область. Переправились через Дон и двинулись в сторону фронта, я помню, что как раз в то время отмечали 7 ноября. А свою первую огневую позицию, на которой приняли свое боевое крещение, мы заняли у Кузнечикова хутора, что у города Серафимович. Нам строго настрого приказали не стрелять, фактически запретили открывать огонь, потому что если немцы увидят, что тут появились зенитки, значит, могут понять, что здесь сосредотачиваются новые части.

Но однажды мы увидели, что на совсем малой высоте, всего метров 60-70 над землей, не больше, очень медленно летит «Хейнкель-111». Причем он летел в самой выгодной для нас позиции - курсовой угол ноль, т.е. как раз прямо на нас. И тут мы просто не выдержали и открыли по нему огонь. Попали в него, километров через семь или восемь он сел на брюхо. Видимо это был разведчик, и я знаю, что экипаж, двух немецких и двух румынских летчиков взяли в плен. Вот так наша батарея получила боевое крещение и сбила свой первый самолет, хоть и фактически нарушила приказ. Но как говорится, победителей не судят.

19 ноября 1942 года мы пошли в контрнаступление, и мне запомнилось, что буквально вся степь горела, потому что за лето там вырос бурьян в человеческий рост, и во время артподготовки он загорелся. А вокруг столько разгромленной техники, убитые лошади, и именно там я впервые близко увидел немца. В одном месте прямо у обочины дороги, широко раскинув руки и ноги, на спине лежал убитый немецкий солдат. Шинель на нем тлела, а его раскрытые глаза смотрели в хмурое Сталинградское небо... И вы поверите, но у меня к нему появилось такое чувство жалости: чего же тебе дома не сиделось, лежишь теперь на нашей мерзлой земле... А ведь у тебя дома родители, может быть жена, дети...

За успешные действия в контрнаступлении под Сталинградом 26-й танковый корпус переименовали в 1-й Гвардейский Донской ТК, а наш 226-й армейский полк ПВО переименовали в 80-й Гвардейский зенитно-артиллерийский полк.

Под Сталинградом мы сбили несколько самолетов, главным образом «Хейнкелей-111» и истребителей «Мессершмидтов-109», которые немцы там использовали как штурмовики. Поэтому они летали на небольших высотах, и были что называется для нас. А когда мы уже замкнули окружение, то произошел такой эпизод. 1-й взвод отправился на другую позицию, а мой взвод еще оставался на прежних. И вдруг на горизонте появился большой трехмоторный транспортный самолет «Юнкерс-52», который летел прямо на нас. Мы открыли по нему огонь и весьма удачно. Один двигатель остановился, другой задымил, и невдалеке от нас он сел на брюхо. Его сразу окружила пехота и офицеры, а нас к нему даже не подпустили. Оказалось, что этот самолет вез в окруженную группировку патроны, меховые жилетки, ром и шоколад.

И там же под Сталинградом произошел еще такой памятный эпизод. Представьте себе: степь, ночь, звезд не видно, никаких ориентиров нет, поэтому неудивительно, что однажды ночью мы заблудились. Увидели большую скирду соломы и решили до утра расположиться возле нее. Вскоре выглянула луна, и вдруг мы заметили, что по гребню балки в нашем направлении двигается большая группа людей, человек сто-сто пятьдесят. И что за люди непонятно. Но мы понимали, что если это солдаты противника, то они нас запросто сомнут, ведь у нас в батарее всего 60 человек. Причем шли они очень осторожно: идут, остановятся, опять идут.

Мы построили наши зенитки в ряд, хотя обычно располагали в виде четырехугольника, и послали навстречу этой группе человек пять разведчиков. Они были в маскхалатах, с автоматами, и было оговорено, что если это противник, то они должны будут дать красную ракету, и тогда мы с большого расстояния откроем по этой группе огонь. Ведь снаряды у наших пушек на расстоянии до 150 метров даже не разрывались, а летели как обычные болванки, поэтому нам нужно было определиться как можно раньше.

Разведчики ушли, колонна все приближается и приближается, а от наших ребят никакого сигнала, ни ракеты, ни стрельбы, ничего. У нас, конечно, огромное нервное напряжение... Наконец они все вместе появились, наши разведчики и эта группа, все в таких высоких шапках. Оказалось, что это пришли сдаваться в плен румынские солдаты. И вдруг один из них громко к нам обратился: "Здравствуйте товарищи!" - "Здравствуй, здравствуй, а ты откуда так хорошо по-русски говоришь?" - "Я молдаванин! Это Антонеску нас мобилизовал, а мы воевать не хотим!", и сплошным матом в адрес Антонеску.

Эту группу румын мы отправили дальше в тыл, причем, без всякого конвоя, а сами кое-как переночевали. Ведь морозы стояли дикие, поэтому чтобы не замерзнуть будили друг друга через каждые 20 минут. А утром когда рассвело, на этой скирде вдруг поднялись два человека, подняли над своей головой винтовки и что-то нам кричат. Мы поняли, что это тоже румыны, и крикнули им, чтобы они спускались. Но удивительно как они вообще смогли подняться на эту скирду, потому что она была очень большая и высокая. Накормили их и тоже отправили в тыл.

За всю войну мне ни разу не пришлось видеть такого, чтобы пленных кто-то бил или тем более расстреливал. У нас насчет этого было очень строго. Если бы об этом узнало командование или политотдел, то за такое вполне могли бы и отправить в штрафбат. Правда, я слышал, что в Демине наши проявили себя нехорошо: поджигали дома, мстили, одним словом.

Правильно говорят, что нельзя победить врага, не научившись его ненавидеть. И на самом деле немцев мы ненавидели. Да и как мы могли к ним относиться по-другому, если я и сам на Украине в районе Днепропетровск - Новомосковск лично видел, как из колодцев доставали грудных детей, брошенных туда немецкими солдатами... Да, в бою это одно, там есть место и для ненависти и для четкого понимания того, что враг есть враг, которого необходимо уничтожить. Но если они уже сдались в плен, то тут я считаю нужно уже относиться по-человечески. Да и как вообще можно расстреливать безоружных людей? Хотя я знаю, что у некоторых солдат и офицеров к ним было запредельное чувство ненависти.

И вы знаете, я уверен, что такое наше человеческое отношение, подавляющее большинство немцев оценили и поняли правильно. Например, я вам расскажу такой случай.

С 1973 года в Кишиневе я больше пятнадцати лет проработал в «Интуристе» и как-то мне пришлось сопровождать группу немцев в Оргеев. В числе прочего мы посетили детский сад, дети нам показали нечто вроде утренника, а после него оказавшийся рядом со мной немец мне сказал: «Мне очень стыдно, что я немец», имея в виду те зверства, которые они вытворяли во время войны на нашей земле... А я ему возразил: «Но ведь не все немцы такие, ведь были и другие: Тельман, Ульбрихт, Карл Маркс и многие другие».

За всю войну моя батарея, я говорю моя, потому что провоевал в ней от момента ее образования до самой Победы, сбила 27 немецких самолетов и уничтожила свыше 200 солдат и офицеров противника.

В свое время, а точнее в номере за 12 марта 1966 года в газете «Красная Звезда» под рубрикой «Сыновьям о подвигах отцов» была опубликована статья «Помнишь Хаджи-Мурата?», в которой описывалась моя послевоенная встреча с одним из моих бывших солдат, карачаевцем Качканом Дадыковичем Узденовым.

Статья вышла с большой задержкой, ведь мы с ним встретились еще в июле 65-го, потому что как потом оказалось, журналист сам не поверил в такой показатель нашей батареи, и в редакции его очень долго проверяли, но, в конце концов, все подтвердилось. Насколько я помню, у остальных батарей нашего полка показатели были скромнее, хотя я вполне допускаю, что у батарей в других частях они могли быть и больше. Да и у нас они могли бы быть еще выше, но под конец войны нам просто некого стало сбивать, потому что немецких самолетов мы почти не видели. Уже начиная с Прибалтики, мы не сбили ни одного самолета. Зато, в том числе и моя батарея фактически спасли важнейшую переправу чуть южнее Штеттина.

Однажды ночью, немцы прямо над переправой сбросили десятка полтора мощных осветительных авиабомб, и вы не поверите, но от их света переправу стало видно лучше, чем днем... Но чтобы спасти переправу мы стали стрелять по парашютам этих бомб, и они с шипением падали в воду. И только отстрелялись, все светильники погасли, и над Одером опять наступила непроглядная ночь, как буквально через какие-то 30-40 секунд мы услышали, что прилетела большая группа бомбардировщиков, и получается, что они опоздали на какие-то мгновения...

За эти успешные действия нам прислал личную благодарность сам командующий Фронтом Рокоссовский, потому что именно по этой переправе переправлялся едва ли не весь 2-й Белорусский Фронт. Там была дорога каждая секунда, и если, например какая-то машина застревала на переправе, то ее тут же без разговоров просто сбрасывали в воду.

К тому же немцы вели постоянный обстрел из 88-мм зениток, снаряды которых рвались прямо над переправой. Причем нам не разрешали им отвечать огнем, потому что в Штеттине находились химические заводы, которые изготовляли отравляющие вещества. И наше командование, то ли не хотело давать немцам повода для их применения, то ли опасалось разрушения этих заводов. Во всяком случае, именно тогда опасность применения немцами БОВ была как никогда высока, поэтому наши противогазы всегда были под рукой.

Немцы ведь тоже люди, и нервы у них не железные. Это в начале войны они были наглые и позволяли себе гоняться даже за отдельными солдатами, но уже потом стали гораздо более осторожными. Например, я могу вам рассказать такой случай.

Большую часть самолетов мы сбили под Сталинградом и на Курской дуге. Например, всего за два дня боев на Курской дуге 17 и 18 июля, наша и соседняя батарея сбили по 9 самолетов. Об этом эпизоде, между прочим, командующий нашего корпуса Панов М.Ф. написал в своих мемуарах «На главном направлении удара».

За Сталинград мне вручили орден «Красной Звезды» и медаль «За оборону Сталинграда». За Курскую дугу орден «Отечественной войны» 2-й степени, а за Висло-Одерскую операцию орден «Отечественной войны» 1-й степени.

Я считаю, что у нас на награды командование было не очень щедрое, хотя в целом награждали справедливо. Но лично у меня никакой обиды из-за наград никогда не было. А на фронте мы о наградах и званиях вообще не думали, и только уже после войны стали понимать, что к чему.

Командовать батареей я стал с 30 марта 1944 года, а предшествовали этому трагические обстоятельства. В это время мы стояли в Белоруссии. С утра после артподготовки наши части пошли в атаку, но наступление захлебнулось, много наших танков немцы пожгли, и мы не продвинулись ни на шаг. Командир батареи у нас тогда уже был Руденко, очень хороший парень из Одессы, смуглый красавец. Я его звал Николай Федорович, хоть он и был старше меня всего на два года. Причем, до этого он был у нас замначштаба, но сам вызвался пойти командовать батареей.

В тот трагический день Руденко получил приказ - занять позицию на южной окраине деревни Красница. Поехали туда, но медленно. И как сейчас у меня перед глазами стоит эта картина: большими хлопьями идет снег, вокруг никого, тишина гробовая, смотрим, а справа у дороги окапывается расчет 82-мм миномета. От него вдруг отделился один минометчик и к нам. Что-то кричит и машет нам рукой. Остановились, он подбегает: «Вы куда?» - «На южную окраину Красницы!» - «Да, вы что?! Немец только что контратаковал и выбил нас оттуда». И я уверен, что если бы не этот сержант, то мы бы приехали тепленькими прямо в лапы к немцам и ничего бы не смогли сделать...

Что делать, поехали обратно. Начали было окапываться, копнули на один штык, а там вода, т.е. ни окопаться, ни замаскироваться нельзя. Но пока все вместе думали, что делать, ведь окопаться невозможно, дымка чуть рассеялась, и немец как дал из артиллерии по расположению нашей батареи... Все залегли, я тоже упал прямо на снег. А после обстрела ко мне подбежал сержант Егоров Сергей Сергеевич: «Товарищ лейтенант, Руденко убило!»

Пошли смотреть. Там оказался такой окопчик, в котором уже сидел невысокого роста солдат, казах. И во время обстрела Руденко и Топчий вместе бросились к нему в этот ровик, и оказались по краям, а солдат между ними. У Руденко снесло голову, только нижняя челюсть с языком осталась, а Петя Топчий сидел, наклонив голову, ему осколки попали в затылок, шею и спину...

Вот так я стал командиром батареи…Я прожил большую, трудную, но интересную жизнь и всегда старался помогать людям, получая от этого искреннее удовольствие. Но и мое счастье в том, что мне в жизни всегда везло на хороших и добрых людей.

В нашей батарее служили самые разные люди, кого присылали того и брали, никакой возможности вести отбор у нас не было. Правда, всегда смотрели на способности человека, и в зависимости от этого назначали его на ту или иную должность. И я вам так скажу, люди у меня были, не побоюсь этого слова - золотые. Честные, добрые, и пусть и не шибко грамотные, но зато очень умные, по-житейски мудрые, практичные и смелые люди, которые никогда противнику спину не показывали.

А какие стойкие и выносливые! Еще раз повторюсь, это были золотые люди, я бы сказал - настоящие герои, которые вынесли на своих плечах все. И надо признаться, что я всегда хорошо вспоминаю войну в том плане, что она свела меня с массой хороших людей.

Среди бойцов своей батареи я насчитал представителей одиннадцати национальностей. Русские, украинцы, белорусы, чуваши, марийцы, мордва, карачаевцы, грузины, азербайджанец, и был один карел - Федя Петрушин, который погиб на Наревском плацдарме. Правда, из народов Средней Азии был всего один казах - Рахимов то ли Хасан, то ли Хашим Рахимович. Я помню, что он был учителем начальных классов откуда-то из Уральской области. Но я вам так скажу, никого из нас тогда вообще не интересовало, кто какой национальности, все были равны, и у всех была равная возможность погибнуть в бою.

Не согласен с теми, кто говорит сегодня, что мы воевали с неоправданно высокими потерями, что у нас людей совсем не берегли. Нет, такого впечатления и ощущения у меня на фронте не было. Конечно, я могу отвечать только за то, что видел лично, и понятно, что я воевал не в пехоте, которая несла самые большие потери. Но, на мой взгляд, речь об этом не шла.

И горжусь тем, что я людей всегда берег. Мои солдаты видели, что я наобум никогда не действую, пьяный напролом, как другие командиры, никогда не лезу, поэтому они меня ценили и тоже берегли, потому что прекрасно понимали, что если им вместо меня пришлют кого-нибудь другого, то еще неизвестно, что получится.

Когда мы у Штеттина форсировали Одер, то плацдармик там оказался очень маленький, фактически пятачок земли, который с фронта и с флангов простреливался пулеметами просто насквозь. Там как раз проходила железная дорога Кенигсберг - Берлин и по одну сторону полотна находились мы, а по другую немцы. А занять позиции нам приказали на ровном как стол поле, покрытом побегами пшеницы, наверное. Но я как это дело увидел, сразу понял, что если действовать по шаблону, то нам несдобровать.

Поэтому я приказал оставить зенитки на берегу у переправы, а сокращенным расчетам ползком добраться до места и лежа окапываться и подготовить позиции. И только после того, как позиции были полностью подготовлены, то мы силами двух расчетов вручную начали перетягивать зенитки, потому что немцы молотили по этому плацдарму просто нещадно. И только когда мы уже устанавливали нашу последнюю зенитку, то у нас одного солдата легко ранило в бок двумя пулями от пулемета.

Август 1945 года, город Гюстров. Началась первая волна демобилизации солдат старших возрастов и ко мне пришли прощаться с десяток моих «старичков». И вот представьте себе, они мне, совсем еще пацану, говорят такие слова: «Прощай наш дорогой командир, наш спаситель!»

Эти слова моих солдат я до сих пор считаю самой высокой своей наградой, и не могу вспоминать без слез... Так что, поверьте, солдаты все понимали и ценили хорошее отношение к себе. И меня люди за мягкость характера уважали и берегли, хотя некоторые из полковых командиров говорили следующее: «Батарея у Гладкова тихая, драк нет, оружие никто не ворует. Да и сам он какой-то тихий, матом не ругается, не пьянствует»..

А у меня на батарее проблемы пьянства не было. Помню, солдаты между собой договаривались, что сегодня один другому отдавал свою долю, и у него набиралось все 200, а то и 300 граммов, а завтра уже наоборот. И я свою долю им тоже отдавал.

Я никогда не забуду, как на одном участке шоссе Бобруйск - Минск нам пришлось ехать по настоящему мясу, немецкому мясу... На том участке вдоль шоссе справа и слева находились болота, и когда начался налет, немцам просто некуда было разбегаться. И видно вначале по колонне хорошо отработали наши штурмовики, а уже следом прошли и танки...

Там было все перемешано: останки людей, обмундирование, снаряжение, оружие и все это превратилось в такой толстый слой кровавого вонючего месива, сантиметров на 10-15... И вот мы едем по шоссе, а я смотрю на колеса впереди идущей пушки и вижу, как эта клейкая масса налипает на колеса, наматывается и ошметками отваливается... Наматывается и отваливается... С одной стороны, конечно, неприятно на все это было смотреть, но с другой стороны понимаешь, что наших врагов стало меньше. И надо понимать, что на фронте люди привыкают даже к смерти, просто мы об этом не пишем и не говорим. Бывало, что рядом лежал труп нашего товарища без головы или только ноги... Или на дереве висят кишки...

На Курской дуге немецкие самолеты летали, словно воронье, и там у нас прямым попаданием бомбы был уничтожен целый расчет. Просто в тот момент у нас уже все снаряды закончились, поэтому три «Юнкерса-87» смогли беспрепятственно отбомбиться по нам, и одна бомба попала прямо в окоп одного из орудий нашей батареи. Все, конечно, погибли... Наводчику расчета младшему сержанту Дмитренко оторвало обе ноги, и, будучи смертельно раненым, он умолял Руденко, который тогда был у нас заместителем начальника штаба, застрелить его... От рядового Барселадзе, который только-только прибыл с пополнением, нашли только носок американского ботинка с пальцами, и больше ничего...

А сама пушка превратилась в груду металла, ее ствол был скручен и напоминал штопор... И из всего расчета спасся только его командир, харьковчанин Помогайбо, который как раз в этот момент пошел прикурить в соседний расчет.

17 июля 1943 года на Курской дуге моей батарее поручили прикрывать нашу пехоту и занять позиции у деревни с символическим названием Победное. Вернее у пепелища, что от нее осталось. Только успели развернуться, как наблюдатель мне докладывает: «Вижу группу из 33-х пикирующих бомбардировщиков». Мне эта цифра совершенно точно запомнилась, потому что я ее ассоциирую с тем, что в конце войны мы взяли в плен 33 немца.

Пикировщики начали бомбить в балке пехоту, поэтому мы даже не успели как следует горизонтировать, и открыли по ним огонь. Быстро сбили один «Юнкерс», и тогда они все свое внимание перенесли на нас. И бой был настолько напряженный, что нас захватил такой боевой азарт, что мы даже не обращали внимания на близкие разрывы бомб. Сбили еще два «лапотника», а потом у нас закончились снаряды, и мы стали фактически незащищенной мишенью.

И как сейчас это вижу: в лучах заходящего солнца на нас заходит последний бомбардировщик. Он понял, что у нас нет снарядов, поэтому спокойно перевернулся, вошел в пикирование и сбросил на нас три бомбы. Но это рассказывать долго, а на деле произошло всего за пару секунд. Я всем крикнул «Ложись!», а сам вижу, что одна бомба летит прямо в меня. У меня оставалась какая-то секунда на то чтобы рвануться вперед, но я инстинктивно бросился на землю и распластался прямо там, где стоял. И эта бомба упала как раз в то место, куда я хотел броситься...

Меня взрывом швырнуло, я получил сильнейший, словно кувалдой удар в грудь, к тому же еще и оглушило, в глазах мельтешат искры, а из руки фонтан крови... Подбежал санинструктор, перевязал меня. И оказалось, что при взрыве этой же бомбы ранило и нашего командира батареи Вахтанга Гоголашвили, у которого осколком вырвало кусок бицепса на правой руке, и нас отвезли в медсанбат 5-й Орловской дивизии.

Осколок попал мне в правую руку, как раз там, где обычно меряют пульс, и перебил лучевую артерию, поэтому у меня после этого пару лет постоянно были холодные руки. Но оказалось, что я чудом остался жив, потому что этот маленький осколочек пробил мне правую руку, пробил на груди гвардейский знак, и кипу документов и писем, которые находились у меня в нагрудном кармане, но на этом сила его иссякла, и в тело он уже не впился.

На следующий день после операции чувствую, что мне что-то царапает грудь, но я подумал, что это ось от колоска, потому что ночевал на соломе. Посмотрел, вроде ничего. А уже потом когда сел на бревно, и начал разбирать письма, которые получил буквально накануне, то увидел, что из них торчит такой осколочек, типа ромба, который у нас до войны носили на петлицах... Вот такая счастливая случайность. И только потом я заметил, что у меня еще и погоны и гимнастерку на спине слегка посекло осколками...

Нужно сказать, что люди на фронте гибли не только в боях, но и от природной стихии. И вот так однажды и мы чуть не погибли. Уже после завершения Сталинградской битвы нам приказали передислоцироваться на новые позиции, если не ошибаюсь, куда-то в Ростовскую область. Мы поехали, а стояли страшные морозы, под 30 градусов, снег было по колено, и вдруг у меня отказала полуторка - Газ АА. Только представьте себе ситуацию, в какой мы оказались: ночь, голая степь, снег, метель, мороз... А мы и одеты были неподобающе, поэтому мороз нас пронизывал буквально до костей... Чтобы хоть как-то согреться начали бегать, прыгать, но это не особенно и помогало, и тут я начал понимать, что дело фактически идет о сохранении наших жизней...

Но когда выглянула луна, я увидел, что недалеко от нас стоят пни, и решил, что если там когда-то рос лес, то соответственно мы сможем нарубить себе хоть каких-то дров, и будем ими спасаться от этого ужасного холода. Пошли туда, а это оказались не пни, а замерзшие в разных позах, как потом выяснилось итальянцы... Тогда мы стали таскать их к себе, и ставили плечом друг к другу, в два ряда, в виде подковы, чтобы за таким страшным забором спасаться хотя бы от пронизывающего ветра... И надо признать, что без ветра стало намного легче. А когда утром за нами прислали машину, то местные жители нам рассказали, что это шла итальянская маршевая рота и по ним ударили "Катюши"... Я, когда вспоминаю этот случай, то всегда говорю, что это итальянцы фактически спасли нам жизни.

Я хоть и был крещеным, но все-таки нас воспитали убежденными атеистами. Но я должен признаться, что когда на фронте начинали молотить снаряды, то лежал в окопчике и думал: «Боже, спаси и сохрани!» И думаю, что не я один такой, хотя за всю войну никогда не видел, чтобы кто-то из солдат открыто молился. Да и какой-то богобоязни я тоже не помню, хотя у нас многие солдаты были в возрасте и из села.

На фронте я о послевоенной жизни не думал и дальних планов никогда не строил. Конечно, как и все надеялся остаться живым, но вот сейчас вдруг вспомнил, что больше всего я боялся потерять зрение. Без руки или ноги думал еще ладно, как-то проживу, а вот без глаз страшно.

В первый раз нам пришлось стрелять по пехоте еще под Бобруйском. Там впервые за всю войну весь наш полк построился в одну походную колонну, и двинулся по направлению к Минску. Но вдруг, по бокам дороги в кустарниках и болоте заметили какое-то подозрительное шуршание, а потом оттуда по нам начали стрелять. И тогда в ответ мы открыли огонь из всех наших орудий, и к тому же еще из 16 пулеметов ДШК... Но что самое удивительное, оттуда послышались крики на русском языке: «Мать-мать-перемать... Мы хоть грудью, но все равно прорвемся!»

Как потом оказалось, это прорывались из окружения пьяные власовцы, и они шли чуть ли не сплошной стеной. А надо вам сказать, что когда тебе в бою враги кричат на родном языке, то это действует очень неприятно... Но моей и еще одной батарее вместе с командиром полка все-таки удалось прорваться через тот участок, и когда мы поехали дальше, то увидели, что в том направлении ехала вызванная подмога: танковый батальон и "Катюши". Они там, конечно, «решили вопрос», но потом ходили такие разговоры, что в том бою, наши солдаты в плен власовцев не брали...

Да, был такой на наревском плацдарме. Сам плацдарм захватывали не мы, но части нашего корпуса должны были туда переправиться. Надо заметить, что Нарев довольно быстрая и широкая река, и как раз нашему полку поручили охранять от налетов переправу через нее.

4 сентября немцы начали наступление, и только наш корпус помог отстоять плацдарм. Во время этих тяжелых боев командир отделения управления Егоров Сергей Сергеевич взял котелки и пошел на кухню. Причем, что бросалось в глаза. У нас на батарее сплошные разрывы, а там где кухня, т.е. всего метрах в двухстах, ничего, полное спокойствие, словно у тещи на блинах.

В общем, Егоров туда пошел, а поляк, хозяин мельницы, сидит на берегу ручья, и как ни в чем не бывало, режет себе табак. Егоров к нему бросился и начал настойчиво ему говорить, а скорее даже кричать на него: «Пан, прячься, обстрел ведь идет». А тот, видно, не понял в чем дело, и поднимает руки... И оказалось, что это именно он корректировал огонь немцев, и у него в перевязанной руке была спрятана рация. Тут же его наш особист арестовал, и куда-то отвез.

Мне, кстати, бросилось в глаза, что в целом поляки нас встречали нормально, но вот польские офицеры вели себя очень заносчиво. Как-то нас вывели на переформирование, и рядом с нами оказались польские части, так неприятно резануло, что польские офицеры вели себя очень высокомерно. А вот простые люди к нам относились абсолютно нормально.

Мне самому показательных расстрелов видеть не довелось. И бывших заключенных и штрафников к нам не присылали ни разу. Это только в последнее время начали эту тему сильно раздувать, что едва ли не штрафники и выиграли войну. А я, например, за всю войну их даже ни разу и не видел.

С особистами мне приходилось общаться. Одному я написал мои соображения по поводу машин. Он был абсолютно нормальный, даже вызывающий симпатию человек. Да и у нас в полку особистом служил очень симпатичный парень, старший лейтенант Виктор Худяков. И каких-то вопросов ко мне у него никогда не было, потому что у меня на батарее всегда была хорошая дисциплина. Ни драк, ни воровства оружия, ни тем более каких-то пораженческих настроений не было. Так что я какого-то негатива о них рассказать не могу.

Про политработников могу сказать, что они бывали всякие. Кандидатом в члены ВКП(Б) я стал еще под Сталинградом, а в члены Партии меня приняли уже на Курской дуге.

В то время Сталин был наш настоящий кумир и надежда всего Советского Союза. Но у Сталина были разные помощники, и сейчас все их ошибки и перегибы вешают именно на него. И я считаю, что это принципиально неверно.

И я убежден, что если бы не Сталин, то мы бы точно не победили в войне! Это был великий, даже выдающийся государственный деятель, который обладал стратегическим мышлением, правда, и со своими недостатками. Но, на мой взгляд, его главная ошибка состоит в том, что он допускал все эти преступные перегибы на местах.

Ничего трофейного у меня кроме бинокля не было. Даже часы мне купил мой сослуживец у американцев в Берлине. Вот американские солдаты, кстати, откровенно занимались бизнесом, торговали например, швейцарскими часами. И что нас особенно тогда поражало, что американские офицеры даже презервативами не стеснялись торговать. Для них это было вообще нипочем.

Накануне Дня Победы мы находились километрах в 30-40 к югу от Ростока. Заняли позиции в чистом поле, окопались. А я расположился в домике, метрах в ста, где вроде бы до этого располагался полицейский участок. Вот именно там я за все время на фронте впервые увидел электрический свет. В комнате стояла тумбочка с радиоприемником фирмы «Телефункен», мы настроили его на Москву и слушали музыку. Я лег спать, но радио так и не выключил, даже не знаю почему.

И потом сквозь сон я услышал позывные, и голос Левитана который предупредил о том, что будет важнейшее правительственное сообщение. Я вроде бы и сплю, но как говорится, один глаз спит, а другой глядит. И вот так я услышал о Победе. Буквально впрыгнул в свои сапоги, побежал на батарею: «Тревога!» А кругом уже поднялась сильная стрельба. Все мои бойцы построились, и я им объявил, что война закончилась. Что тут началось... Все кричат, топают, меня подхватили и начали качать... А когда рассвело, сделали красный флаг и повесили его.

А потом мы узнали, что в селе недалеко от нас повесился один пожилой немец. Оказалось, что два его сына были офицерами, и оба погибли на Восточном фронте...

По случаю Победы и заодно к моему дню рождения мой ординарец из желтого сахара сварил что-то типа ликера. А тут как раз мимо нас в Росток из плена на велосипедах ехали два американца. Мы их пригласили разделить с нами торжество, и хотя я не знал ни слова по-английски, а они ни слова по-русски, но мы прекрасно понимали друг друга.

Я помню, что один из них оказался лейтенантом 1920 г.р. холостой, а второй, старший лейтенант, имел жену и ребенка. Насколько я понял, их самолет в марте 44-го над Килем сбил немецкий ночной истребитель, и из всего экипажа «летающей крепости» остались в живых только они.

И когда мы пили этот «ликер», меня удивило, что пили они не по-нашему, отопьют чуть-чуть из рюмочки и все. Я даже подумал, что они боятся, что мы их отравим и начал их убеждать: «Не бойтесь, хорошее!» Но потом они чуть опьянели и стали пить уже как положено и наковекались очень хорошо. А когда они на следующий день уезжали, то на прощание мы их хорошо покормили, дали на дорогу продуктов, и они уехали. Вот такая у нас была встреча с союзниками.

А до этого, в первых числах мая части нашего корпуса из всех видов артиллерии и «катюш» нанесли массированный артиллерийский налет по скоплению, как потом выяснилось, американских войск. Так американцы после этого драпанули оттуда километров на двадцать пять. Конечно, это произошло по ошибке, наши разведчики просто не разобрались, и доложили, что происходит скопление войск противника. Но я знаю, что потом командир нашего корпуса извинялся перед союзниками.

Нехватка сна и усталость нас порой очень сильно изматывали. Вы не поверите, наверное, но бывало даже такое, что во время налета засыпаешь в окопчике, в трех-четырех метрах разрывается бомба или снаряд, а ты даже не просыпаешься... Или, помню, бывало, едешь в машине с картой в руках, и вдруг она выпадает, потому что ты и не заметил, как заснул.

Мой самый старший брат Трофим 1912 г.р. еще до войны отслужил на Дальнем Востоке, остался на сверхсрочную, а на фронт уходил откуда-то из-под Магадана. Летом 1942 года он попал в самое пекло, под Сталинград, и где-то между Доном и Волгой чуть ли не весь их полк попал в плен...

Освободили их союзники, и передали советскому руководству, а наши их отправили на Дальний Восток. Правда, их не судили, но обязали шесть лет отработать на золотых приисках в районе Магадана, как раз примерно там, откуда его и отправили на фронт. Он работал экскаваторщиком, а когда решил вернуться в родные края, то привез с собой с приисков полный мешок бумажных денег, и вся деревня целый месяц гуляла. Но я точно знаю, что потом его за плен никогда не преследовали.

А Степан 1914 г.р. воевал в артиллерии где-то на северо-западе, под Псковом. В расчете 45-мм пушечки, которую в войсках называли «Прощай Родина!». В одном бою разрывной пулей ему оторвало кисть правой руки, остался только большой палец, но он рассказывал, что еще смог снять затвор с пушки, выбросил его, и только потом отполз в медсанбат. А в госпитале у него температура поднялась больше 42-х градусов, и он просто чудом остался жив.

После войны я еще послужил немного, но когда решил уволиться, то командир 2-й Гвардейской зенитной дивизии Корчагин мне отказал с такими словами: «Ты что хочешь, чтобы в армии одни дураки остались?» Но вскоре я столкнулся с разными глупостями в армии и настоял на своем увольнении.

Ехать мне было некуда, и я решил воспользоваться советом Семена Тихоновича Фомичева, с которым подружился во время службы в Германии. Он мне очень хвалил Молдавию и звал к себе. Я приехал в Кишинев и вскоре стал работать заместителем директора Центрального лекционного бюро Комитета по делам культурно-просветительных учреждений при Совете министров МССР.

Потом стал директором, этого бюро, но в 1951 году меня во второй раз призвали в армию. Тогда вышло постановление ЦК ВКП (б) об усилении армии политработниками. Служил в качестве политработника по всему Союзу, а демобилизовался в 1973 года в звании полковника. Опять приехал в Кишинев, поступил на работу в «Интурист», где проработал более 15 лет. А после того, как вышел на пенсию, принимаю активное участие в ветеранской работе.
У нас с женой есть дочка, внучка и правнучка.


Автор интервью: Николай Чобану
iremember.ru.

Обсудить