Выстрел на опушке

Каждый раз, когда я проезжаю по дороге в село Старые Дубоссары, где проводил каждое лето и где Павел Боцу тоже купил домик неподалеку от меня, - мимо лесочка, на опушке которого он обратил ствол ружья себе в лицо, вновь и вновь вал воспоминаний обрушивается на меня. И острый укол язвит грудь. Он меньше всего заслуживал такого завершения своей судьбы!

Фильмы, появившиеся в начале хрущевской «оттепели», непременно включали символические картины ледохода, - белая равнина внезапно рассекалась чуть заметной трещиной, затем ледяная целина начинала ломаться, крошиться... Следом открывалась благостная картина чистой реки, незамутненного простора. В это время под ликующие звуки Первого концерта Чайковского для фортепиано с оркестром раскрывались первые цветочки... Последующую пору я скорее сравнил бы с землетрясением, заметным сперва лишь самым чутким натурам. Тектонический толчок, обвал, и посыпалось все, что еще вчера казалось незыблемым – камнепад, лавина, сель, грохот, тучи пыли... И еще не известно, когда успокоится земная твердь, осядет пыль и муть, когда проглянет ясное небо... Какие там цветочки!..

В тот год все говорили о перестройке, все ожидали хороших перемен: вот только войдет в силу гласность, все устроится само собой, установится порядок в экономике и наша жизнь обновится под благовест возрождающейся церкви... Вот в это время и раздался этот нелепый, страшный выстрел.

Каждый раз, когда я проезжаю по дороге в село Старые Дубоссары, где проводил каждое лето и где Павел Боцу тоже купил домик неподалеку от меня, - мимо лесочка, на опушке которого он обратил ствол ружья себе в лицо, вновь и вновь вал воспоминаний обрушивается на меня. И острый укол язвит грудь. Он меньше всего заслуживал такого завершения своей судьбы!

Никто не знает конкретной причины его добровольного ухода из жизни, но я уверен, что какой-то камушек приближающегося катастрофического шквала, изменившего облик нашей страны, еще едва ощутимый толчок сделал свое страшное дело. Он был настоящим поэтом и оказался ранимей других.

Познакомились мы с ним полвека назад, случайно столкнувшись... в самом центре Москвы. Я учился в столице, приехав из Забайкалья. В этот вечер вместе с сокурсниками-молдаванами был на торжественном открытии декады молдавской литературы и искусства в Колонном зале, и хотел вместе с ними отметить это событие. Был единственный тогда магазин, торговавший до одиннадцати вечера – «Армения», расположенный на углу улицы Горького и Тверского бульвара – напротив площади Пушкина. Тогда там еще не было подземного перехода, и, перебегая улицу перед тронувшимся потоком машин, встречный невысокий мужчина случайно выбил у меня из рук только что сделанные покупки. Под колеса полетели пакеты с колбасой, сыром, сладостями, правда, бутылку я все же удержал. Виновник помог мне собрать пакеты – прямо из-под колес, рискуя быть раздавленным, - завизжали тормоза, произошла заминка движения. Видно мужчина спешил тоже запастись кое-чем в «Армении». Тем не менее, он, извинившись, вежливо представился, мы познакомились. Это был сотрудник газеты «Молдова сочиалистэ» молодой поэт Павел Боцу. Вообще-то мы видели друг друга мельком на только что закончившемся праздновании в Колонном зале. Это столкновение в последующем не раз давало повод для шуток...

Вскоре Павел Петрович, что называется, пошел вверх, сделался сперва заместителем редактора газеты «Молдова сочиалистэ», затем (в недавнем прошлом сельский учитель)

занял пост Председателя Союза писателей Молдавии, а также секретаря СП СССР. Чем объяснить такой стремительный взлет? Ну, конечно же, прежде всего – обаянием поэтического дарования. Как ни своевольно было начальство, оно все же не могло «назначить» кого попало поэтом. Тем более – сделать человека привлекательным, интересным, заслуживающим уважения и доверия окружающих. Было известно, что его дружбой дорожили выдающиеся писатели страны. В частности, он водил компанию с Владимиром Солоухиным, человеком очень взыскательным и не простым в общении. Павел был обласкан знаменитым чилийцем Пабло Нерудой. Уважали Боцу и в своей среде – писатели нашего края, - за демократизм, талант, простоту и скромность.

Это была пора, когда начальство, перессорившись с ведущими писателями, хотела наладить контакт с ними. В то не простое время часть хорошо организованной «элиты» присвоила монопольное право судить по принципу: «кому быть живым и хвалимым, кто должен быть мертв и хулим». Боцу вроде бы подходил ей по всем параметрам: казался послушным, но еще ничем не замаран, пока не искушен в подковерной борьбе, замолкает на трибуне, едва раздается окрик начальства... Каково же было удивление сильных мира сего, привыкших к безоговорочному повиновению, когда Боцу стал проявлять строптивость. Особенно раздражало руководство то, что он стал советоваться с ушедшим тогда в тень Андреем Лупаном, очень отравлявшим житье «первым лицам» – подчас даже фактом своего существования. Говорить об это до сих пор больно...

Боцу много писал, довольно регулярно выходили его поэтические сборники. Главные темы его стихов – память земли, чувство долга, ответственность перед павшими на войне за свободу, утверждение семьи как основополагающей ценности человеческой жизни. Мне не раз в те годы доводилось откликаться в печати на его стихи и поэмы. Кое-что я перевел на русский, в частности поэму «Земля июля». Надо сказать, что работал над переводом я, находясь в одной московской больнице. Палата была большая, и было нас там десять человек. По вечерам по требованию, так сказать, «однопалатников», я читал вслух то, что у меня получилось в этот день. Со-палатники, с которыми я сдружился, интересовались, как звучат переведенные стихи по-молдавски, сравнивали с переводом, они незаметно увлеклись моим делом, иной раз требовали большего соответствия русского текста молдавскому. Признаться, работал я с большим воодушевлением, как бы участвуя в интересной игре... Имя Боцу они запомнили и разнесли в разные концы света, порой, уже разъехавшись, в письмах спрашивали меня о судьбе поэмы. Она затем была напечатана в одной из его книг, выпущенных в Москве.

С моим предисловием-напутствием вышла его первая книжка стихов на русском языке. Называлась она «Круглый стол земли» и, как явствует из заголовка, была обращена к благородной теме дружбы народов. Теперь слова дружба народов газетчики берут в кавычки, иронически придавая им обратный смысл. Мол, какая там дружба – одна фикция, пропагандистский миф. А ведь дружба эта была, хотя ее подчас и загоняли в рамки мероприятия для галочки. При всем лицемерии политиканов люди разных национальностей тянулись друг к другу. У меня в каждой республике бывшего Союза есть сердечные друзья, с которыми я до сих пор переписываюсь, дружили и дружат писатели старшего поколения разных краев бывшей гигантской империи. Тогда наши поездки в союзные республики были регулярны – на писательские ли съезды, на декады молдавской литературы, на всевозможные празднования. И поэтому тема дружбы народов возникла в творчестве Боцу не случайно.

Как-то поехали мы в родное село Боцу Приозерное (прежде Чамашир). Была середина лета, юг Бессарабии изнывал от зноя. В селе открывался памятник воинам, погибших в боях Великой отечественной. Казалось бы, абсолютно бесконфликтное «мероприятие». Но здесь можно было наблюдать поистине душераздирающие сцены, когда мать видела на только что открытом памятнике-обелиске имя сына, погибшего в рядах Советской Армии, но напрасно искала имя другого, – которого взяли в армию уже румыны... И таких матерей оказалось немало, они со слезами требовали от Боцу (он был, кроме всего прочего, Председателем Верховного Совета МССР) справедливости в этом деле, - матери хотели видеть на обелиске имена всех погибших сыновей. Какое им было дело до политики, для них все они - родная кровиночка! Нелегко было Павлу выйти из этой ситуации. С нами был замечательный украинский поэт и актер Микола Винграновский. Потрясенный увиденным, он рассказал с трибуны такую историю. Будучи еще младшеклассником, вместе с матерью искал в грудах только что расстрелянных немцами партизан их села своего старшего брата и не нашел. Его матери в следующую ночь удалось на мгновение заснуть и ей приснился убитый сын, изуродованный до неузнаваемости, который сказал, что он лежит третьим с краю во втором ряду, мол, ты, мама, несколько раз прошла мимо и не узнала. Утром мать вместе с Миколой пошла на место расстрела, где были еще не убранные трупы, и они нашли брата именно там, где он указал, приснившись матери. Винграновский закончил свой взволнованный рассказ словами: «мой расстрелянный немцами брат разговаривал, даже лишь приснившись матери, на родном языке...» Даже эта невинная фраза вызвала недовольство «начальства». Такова была атмосфера, и быть руководителем Союза писателей в то время – все равно, что ходить по минному полю.

Теперь легко судить тех, кто жил тогда и пытался не обходить острых вопросов. Мне не раз приходилось выступать с Боцу в селах, перед крестьянами - порой прямо в поле или саду, перед школьниками, студентами. И всюду возникали вопросы, которые не поддавались однозначному толкованию.

Словно сами собой рухнули прежде непререкаемые авторитеты, дымком рассеялись страшилища «искусствоведов в штатском», а также яростных добровольцев, «поправляющих» заблудших художников, писателей, композиторов, философов. Легко теперь предъявлять завышенные претензии деятелям культуры тех времен. Надо сказать спасибо тем, кто в те времена оставался подлинным мастером своего дела и смел всему наперекор поднять голос в защиту слабых, обездоленных и гонимых. Пусть и не с тем пылом, который можно демонстрировать теперь. Да и теперь все ли так уж отчаянно бросаются на помощь человеку, с которым поступают несправедливо?! Все ли поддерживают подлинную оригинальность в творчестве и мышлении? Все ли?!..

С Боцу мы были гостями последнего при существовании СССР съезда писателей России. Там был дан первый открытый бой закосневшей силе застоя. Звучали живые голоса как бы обновленных писателей. На наших глазах случались остродраматические столкновения. Тут мы впервые столкнулись с «захлопыванием» неугодных ораторов – едва такой открывал рот, как раздавались долго не смолкающие аплодисменты. Так произошло с известным тогда поэтом и драматургом Анатолием Софроновым, редактором популярного журнала «Огонек». Зал буквально неистовствовал, не давая ему вымолвить слова. Сперва он недоумевал, оглядываясь вокруг, думая, что это относится не к нему, но вскоре понял, что его время ушло, и спорить с залом бесперспективно. Большой, грузный, уже старый, он подтянулся, сделался стройней, не теряя самообладания, сошел с трибуны, по-военному повернулся боком к президиуму и строевым шагом двинулся вдоль сцены, громко запел свою знаменитую песню «Шумел сурово брянский лес...» Голос у него был оперно-красивый, чистый.

Между прочим, Сафронов рассказывал мне, что сочинил эту песню, находясь в тылу у немцев в землянке командира Первого молдавского партизанского соединения Василия Андреева, которого я тоже хорошо знал, и который подтвердил этот факт. Теперь и Василий Андреев забыт, и песню эту, сделавшуюся народной, что-то не слышно. А тогда ее часто пели люди, даже в застолье.

...Зал смолк, старый писатель прошел строевым шагом до своего места в зале. На несколько минут воцарилась тяжкая тишина.

Вскоре подобное стало происходить в Кишиневе. Как получилось, что юные сочинители стихов внезапно с бешеной злобой ополчились против корифеев, старейших писателей, пестовавших их самих, не раз спасавших их от расправы? Мне кажется, тут не обошлось без закулисных искушенных в интригах «режиссеров». Сперва грызли Лупана, затем стали пробовать зубки на Павле Боцу, не отступившегося от своих учителей. Уж очень ядовиты были эти укусы.

Буквально за три-четыре дня до его гибели я встретил Боцу в Москве. Он пригласил отобедать с ним, я оставил пальто в его гостиничном номере. Павел был безукоризненно одет, - в последние годы ему часто приходилось ездить по заграницам, так что приучился с особой тщательностью заботиться о своем внешнем виде. У него сложился своеобразный дорожный быт, известный командировочный комфорт. Перед тем, как идти в ресторан, он взял из шкафа пузырек одеколона с вставленным горлышко пульверизатором, опрыскал меня и себя, с юмористической улыбкой подмигнул, мол, знай наших.

По дороге в ресторан рассказывал, как был недавно в гостях у Пабло Неруды, о необычном доме чилийца, о его причудах, о всяческих забавных приключениях. Вообще в этот раз Боцу был слегка возбужден, склонен к озорству.

Все шло великолепно. Вот-вот в «Молодой гвардии» должна выйти его новая книга стихов. В ней было немало и моих переводов. Настораживало несоответствие его настроения с тревогой его же недавних стихов. Было там одно, которое и называлось-то зловеще: «Волки зимы». Даже переводя эти строки, я не мог отделаться от мрачных предчувствий.

...Через несколько дней ко мне в комнату заснеженной подмосковной Малеевки зашел один московский приятель, на лице испуг. «Как у тебя сердце?» Я удивился: «А что?» «Боюсь сказать... Ты присядь на стул... Я только что из Москвы, в Союзе писателей сказали, что Боцу застрелился...»

Над Европой бушевали вьюги, самолеты не летали, я не успел на похороны.

Надо сказать, что его книга в «Молодой гвардии» сразу же похудела в несколько раз. Как говорится, с глаз долой – из сердца вон. Так у нас ведется и поныне. Выпали и многие мои переводы. А я их делал с увлечением, понимая и чувствуя его сердцебиение. Черновики этих переводов я нашел в большом и красивом блокноте, который он подарил мне лет за семь до гибели, надписав на титульном листе: «Он пожелал Миколе заполнить прекрасными, как этот (черта пером вокруг напечатанного здесь рисунка олимпийского медвежонка) и эта белизна снежной Малеевки, стихами! Норок. Павел Боцу. 11 января 1980.»

Всякий, кому приведется прочитать книги его стихов, сумеет составить представление о нем гораздо полнее и лучше, чем дает о нем моя заметка.

Волки зимы – он чувствовал их задолго до того, как они его настигли...

Обсудить