Аргентинское танго Якова Рошки

Все знают, какими хлещущими потоками в последние годы из Молдовы «утекают» человеческие ресурсы. Но мало кому известно, что есть и обратное движение. Представитель «ручейка» репатриантов контрабасист Яков Рошка после долгого отсутствия на родине вернулся на круги своя.


90-е: начало исхода

– Яков, города и веси каких стран вы периодически «населяли» собой?

– Родом я из Теленешт, но классе в третьем семья переехала в столицу. Здесь прошли мои счастливые молодые годы, считаю себя кишиневцем. Учился в музыкальной школе и музучилище имени Няги. После консерватории в 1983-м поступил в аспирантуру московской Гнесинки. Потом на 15 лет задержался в Киеве, поступив в оркестр национального театра оперы и балета Украины в качестве солиста группы контрабасов. Хотя мои московские педагоги пытались оставить меня в Златоглавой… Однако я по натуре провинциал, мне нравятся спокойные, зеленые, тихие города, где люди друг другу улыбаются, здороваются. А в Москве чувствовал себя муравьем. Улицы слишком широкие, здания чересчур высокие, расстояния слишком большие. Киев же был похож на Кишинев. Потом я работал в Аргентине, в оркестрах Кордобы – второго по значению после Буэнос-Айреса города в сердце страны.

– Что вынудило вас, успешного советского музыканта, эмигрировать?

– Работать в Киевском было большой честью, так как особо почитались три кита: Большой в Москве, Мариинка в Питере и Киевский оперный имени Шевченко. Мне пришлось очень много гастролировать по миру. В конце 80-х открылись границы, и нас стали активно приглашать на Запад, предлагая великолепные контракты, потому что исполнительский уровень у советских музыкантов был недосягаемой высоты. Мы были желанными гостями на лучших сценах планеты.

Трудно было представить себе, как это можно бросить Киев и уехать в Испанию, Францию, Польшу. Это казалось мелким, несравнимым. Многие мои товарищи даже слышать не хотели об отъезде. Была эйфория, казалось, что мы, наконец, обрели свободу, что пала диктатура, и сразу всем станет хорошо. Но потом стало ясно, что нас просто «развели»! А ведь СССР объективно был сильнее остальных стран – экономически. Культурно же – просто несравнимо выше.

И все же исход музыкантов начался. Первыми начали уезжать те, кто не нашел себя здесь.

«В Базеле выхожу на сцену, слышу: “Яша!”»

Помню, еще году в 1991-м у нас была поездка в Швейцарию, где за восемь дней мы сыграли четыре концерта в разных городах. И в трех у меня, словно под копирку, случился казус. В Базеле выходим на сцену, пару минут настраиваемся… Вдруг раздается крик из зала: «Яша!» Это сейчас наши разбросаны по миру, а тогда было удивительно встретить в Европе земляка. Товарищи удивились: «Тебя знают здесь?». В антракте пришел парень, оказался моим учеником со времен Гнесинки. Он не хватал звезд с неба, а конкуренция в Москве была жесточайшая, на каждое вакантное место в оркестре была огромная очередь, годами ждали, когда кто-то уйдет на пенсию. Дело не только в престиже, но и в материальной стороне. Во всех советских симфонических оркестрах максимальная зарплата была 200 рублей, а в Киевском, Большом и Мариинке - вдвое выше. Не найдя работу в Молдове, тот парень купил себе фиктивный вызов в Швейцарию, поиграл там на улицах, с кем-то познакомился, женился, остался там. Потом то же самое повторилось в Лозанне и Женеве.

После кризиса в 1998 году, когда у нас стало совсем плохо, я понял, что придется искать работу за рубежом. У меня масса друзей, я связался с ними. Практически в любом оркестре мира можно найти бывшего советского (на Западе все они воспринимаются как русские). Я послал сигнал по все стороны: ребята, мне совсем тут плохо! И по факсу пришли предложения из разных стран. Пока я раздумывал, ситуация усложнилась. К тому времени советские музыканты занимали в иностранных коллективах лучшие места, и местные остались без работы. А правительства призваны защищать интересы своих людей. Поэтому начались препоны для наших.

Оставались только страны третьего мира. Самой симпатичной оказалась Аргентина. Один песо стоил один доллар, зарплата водителя автобуса, к примеру, составляла тысячу долларов. Страна Латинской Америки, населенная итальянцами, которые почему-то говорят по-испански… И я рванул туда.

Жена Ольга была напугана моим решением: «Куда ты прешься? На другую сторону земного шара? Ты там никого не знаешь!». Но я верил, что смогу найти работу. В крайнем случае, стану строителем, водителем, да кем угодно.

«В Кордобе я стал местной знаменитостью»

Что вас в Аргентине поразило с первых минут?

– Я приехал в Кордобу 1 мая, когда в Аргентине отмечается день солидарности трудящихся. Говорю таксисту: «В центр, в театр». Приехал – никого. В отеле уснул как убитый: дорога с пересадками заняла 33 часа, страшно устал. На второй день пришел в театр и выяснил, что все говорят только по-испански. По счастью, директор оркестра знал по-английски. Он с ходу обрадовал меня: «У нас как раз есть место контрабасиста в оркестре».

Прослушали, взяли на работу. Предложили назавтра пройти еще одно прослушивание. В Аргентине, как в США, Канаде, Англии и других странах, существуют так называемые симфонические банды: оркестры, состоящие из духовых инструментов контрабас. На второй день я выиграл и тот конкурс. Так сразу получил две работы. А с 1 сентября – и кафедру в консерватории. У меня было три жалованья, еще я зарабатывал серьезные деньги на учениках. Давал сольные концерты, делал записи, мастер-классы, которые хорошо оплачивались.

Я стал местной знаменитостью. Идешь по улице, тебя кто-то хлопает сзади по плечу: «О, я тебя по телевизору видел». В материальном и моральном плане чувствовал себя лучше некуда. Но не хватало общения. По вечерам и в выходные – телевизор и больше ничего.

Приехал туда, зная по-испански только «грасиас» и «буэнос диас»... Одной из статей дохода в СССР была наша культура, артисты ведущих оркестров и театров были нарасхват. В тех продолжительных поездках я чувствовал себя гражданином мира. Особых языковых проблем не возникало: можно было мимикой и жестами общаться. Но лишь в Аргентине почувствовал огромную разницу между командировками и переездом навсегда.

Я читал, что у КГБ был такой метод обучения иностранным языкам: будущего шпиона закрывали в помещении и давали слушать аудиозаписи на нужном языке, и через месяц он уже бегло на нем говорил. Убедился в действенности этого метода. Попав в языковую среду и не имея возможности слышать другие языки, очень быстро выучил испанский в его аргентинском варианте, самом трудном. Там глотают и начало, и конец слова, а середину еле проговаривают. Сами испанцы плохо понимают эту речь, когда приезжают в Аргентину. Но уже через полтора месяца я начал говорить, а через три взял себе первого ученика.

«У нас разные культурные коды»

Прекрасная страна, веселые люди, красивые женщины, великолепный климат, еда дешевая и вкусная. Но мне с аргентинцами было очень трудно общаться. Они не чувствовали меня, а мне не смешны были их шутки. У нас разные культурные коды. На выходные меня часто звали в гости, для них за честь было пригласить русского музыканта. В пятницу там жарят мясо и гуляют до понедельника. Я поначалу с удовольствием принимал приглашения, а потом начал отказываться. Потому что уже через час мне становилось скучно, я не знал, куда себя деть, начинал хандрить.

В Союзе была великолепная система образования. Нас не только образовывали, но и воспитывали. Мы получали универсальные знания. А там – поверхностные. Человек может быть отличным адвокатом или музыкантом, но в других сферах он – никто. К сожалению, Болонская система, которую нам навязали, сейчас производит таких же специалистов и в РМ. Для меня это оказалось неприятным сюрпризом. То, что меня раздражало в Аргентине, сейчас повсеместно встречаю здесь.

Вот пример их уровня знаний. С одной из моих зарплат вычли примерно 260 долларов Подоходный налог - 9 процентов, зарплата составляла около 1900. Необлагаемый минимум – 1500. Плюс 200 на жену и 100 на ребенка. Итого, в моём случае облагается налогом около 100 долларов, то есть должны были вычесть не больше 9 долларов. Подхожу к профсоюзному боссу, он смотрим на меня удивленно: «А ты откуда все это знаешь? Тебе нужно нанять адвоката, бухгалтера. Я сам в этом не разбираюсь». То есть человек не в ладу с простой арифметикой- председатель синдиката, взрослый, интеллигентный человек, великолепный музыкант. Но - знающий только свою профессию.

«Я тоскую по той Молдавии – советской...»

– Почему же все-таки решили вернуться из страны-сказки?

– Когда я там освоился, супруга продала в Киеве квартиру, взяла ребенка, пару чемоданов – и ко мне. Поначалу все было хорошо, потом она начала ворчать: они дикие, всюду грязь (вот как сейчас у нас в Кишиневе приблизительно). Отношения стали натянутыми, и мы развелись. Она укатила в Нью-Йорк, я остался с сыном Иваном. Затем, после окончания секундарии (средней школы), Ваня тоже уехал, оставив меня одного.

Понемногу стала одолевать тоска по дому. За восемь лет мне ни разу не приснилось ничего аргентинского – только Кишинев или Киев. Я садился в ночной автобус, ехал за 700 км в Сан-Хуан, где жил Саша Сузук из Одессы: водки попить, порассуждать о жизни. И однажды почувствовал, что должен вернуться. Вот и сделал маме подарок на Новый год – приехал 31 декабря 2007-го.

– Контрабас стал по жизни вашим верным Санчо Пансой. А как состоялась ваша первая с ним встреча?

– Мы жили на Нижней Ботанике, детьми бегали на озеро в Долине роз – напрямик, через сад бывшей усадьбы какого-то боярина, которая позже стала музыкальной школой. Я видел детей в белых рубашечках, со скрипками в руках. В окна из любопытства заглядывал. Однажды какой-то дядя меня за этим занятием поймал и затащил в школу. Я думал, мне будут уши драть. А он отвел меня к директору и спросил: «Хочешь музыкой заниматься?» Говорю: «Конечно». Он: «Будешь играть на кларнете». Но сидевший там контрабасист возразил: «У тебя уже есть ученик, отдай его мне».

В советское время нормальные дети заканчивали 10 классов и шли в вузы, чтобы стать учителями, врачами, инженерами и др.. В профучилища после 8-го класса поступали те, кто не мог учиться в 9-м и 9-м классах из-за низкой успеваемости. Поэтому мой отец был категорически против того, чтобы я бросил школу и пошел в музучилище. Однако я поступил наперекор воле родителей. Отец тогда в сердцах сказал: «У меня было трое детей, осталось двое».

– Вот уже пять лет как вы репатриировались. Родина по-прежнему – магнит для вас или появляются мыслишки вновь рвануть куда-нибудь?

– Есть пословица: «Где родился, там и пригодился». Где прошла молодость человека, то место и будет навсегда самым притягательным для него. Когда к нам приезжали друзья из России, говорили: «Вы живете в раю». Кишинев был сказочно красивым.

Никогда не чувствовал себя в Аргентине как дома. В Киеве и Москве – да. Было ощущение моей страны. Хотя настоящий дом – Кишинев, Молдова. Вот о Румынии такого не скажу. Когда в конце 80-х мы начали началась встречаться с родней из Румынии, трудно было ощутить их своими. Мне легче было общаться с узбеками или грузинами – у нас общий культурный код.

Я наших встречал за границей: все тоскуют по дому. Материально там может быть хорошо. Просто мне повезло, что смог вернуться. У меня там не было ни перед кем обязательств и мне было куда возвращаться – живы родители. А многие квартиры продали, отцы-матери уже на кладбище. Возвращаться некуда. Когда я вернулся, мне звонили друзья из Лос-Анджелеса, Тель-Авива, других городов. Спрашивали: «Ты вернулся домой навсегда?» Ответ: «Да». Они: «Повезло...».

– Но это все лирика. А реальность не ужаснула?

– Сказать, что я был шокирован – это еще мягко. Нет таких фраз, чтобы описать мои разочарование и обиду. Украли мой город, мою страну. Когда я приехал сода, была противная молдавская зима – сумрачно, грязно... Сердце радовалось, хотя что-то мешало. И через некоторое время я понял - что. Это было неприятное открытие. Те люди, которых в моем Кишиневе можно было встретить только на базаре и вокзале, сейчас сидят в парламенте, правительстве, офисах. Произошла страшная метаморфоза. Те, кто должны быть внизу, оказались вверху.

Я всегда гордился Молдовой, она выдавала на гора огромное количество мозгов и талантов. Тоскую по той, советской Молдавии. Страна котировалась не только вином, но уникальными заводами, феноменальными специалистами. А теперь мы известны своими неадекватными политиками. Продаем свои руки. Мы – нация штукатуров. Моем унитазы в Италии либо строим коттеджи в Москве. Для меня это огромная обида за страну.

Олег Дашевский

vedomosti.md

Обсудить

Другие материалы рубрики