Орган молдавских националистов Сфатул Цэрий (1917 г.) и его оценки в современной румынистской историографии

В современной историографии румыно-унионистской ориентации господствуют оценки Сфатул Цэрий как истинного «репрезентативного органа Бессарабии».

Когда в румынистской историографии возникает дилемма «истинное или „патриотическое” отражение истории», мы сталкиваемся с попыткой отражения исторических событий в пользу «патриотизма» в ущерб исторической истине. В 90-е гг. в молдавской «исторической науке» воцарилась «монополия на истину», а несогласных просто травили и выдавливали из научной и образовательной среды.

В результате Русской революции молдаване получили возможность самим решать свою судьбу. Вскоре после Февраля 1917 г. частью интеллигенции овладела идея автономии Бессарабии. Наиболее энергично выступали за неё активисты Молдавской национальной партии и некоторые солдаты-молдаване российской армии.

Правда, при этом следует иметь в виду, что с самого момента создания, по причине своих националистических устремлений, МНП не пользовалась поддержкой среди молдавских крестьян [1, Ф. 727. Оп. 2. Д. 8. Л. 140-141; 19, p. 81]. Кроме её румынизма (этнократическая концепция, не признающая идентичность молдаван, считая их румынами и выступающая за «объединение всех румын в единое государство – Великая Румыния»; соседние народы и национальные меньшинства представлены как «извечные враги румынского рода»), у большинства молдаван, являвшихся малоземельными крестьянами, были и другие причины для недоверия лидерам МНП. Дело в том, что сразу после её образования в её руководство вошли крупнейшие бессарабские помещики и капиталисты, а также некоторые граждане Румынии.

Вот как оценивает настроения различных слоёв населения Молдовы после Февральской (Мартовской) революции американский историк Кейт Хиткинс: «Крестьяне приступили к захвату и разделу принадлежавших крупным помещикам земель, в то время как молдавские офицеры русской армии, священники, интеллигенты либеральных взглядов и консервативно настроенные собственники земли требовали политической автономии» [17, p. 418].

Следует отметить, что и часть молдавской интеллигенции была далеко не в восторге от программы МНП [2, 1917, 28.V]. А вот что по этому вопросу писали активисты этой партии из Оргеевского уезда: «Интеллигенция, священники и учителя к вопросу автономии относятся отрицательно. Найдётся 3-4 надёжных». Примерно в тех же тонах писали о состоянии дел на своих участках и кишинёвские активисты МНП [1, Ф. 727. Оп. 2. Д. 8. Л. 8-11, 5-6, 11-13].

Как и по всей России, в Бессарабии также возникли Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, которые активно включились в политическую борьбу за власть в крае. В этих условиях 20 октября в Кишинёве собрались около 600 делегатов, представлявших 300 тыс. соотечественников, мобилизованных на фронт. Правда, их никто не избирал и это были лица, которых персонально пригласили организаторы Первого Всероссийского Военно-Молдавского съезда [9, c. 174]. Исходя из нормы представительства, на съезд должны были прибыть около 9000 делегатов, а явились не более одной пятнадцатой части от необходимого [7, c. 165-166; 8, c. 335].

Делегаты поддержали предложе¬ние о создании Сфатул Цэрий (Совета Страны) – высшего органа территориально-политической автономии края [26, p. 147-150; 43, p. 47-55]. Примечателен и тот факт, что из 32 депутатов, избранных на съезде, только 7 были солдатами и матросами [37, p. 46-47]. Остальные являлись офицерами и военными чиновниками. В резолю¬ции съезда отмечался временный характер Сфатул Цэрий, полномочия которого истекали с момента созыва Учредительного собрания Бессарабии [18, p. 63-64].

2 ноября 1917 г. для организации Сфатул Цэрий было создано Бюро, установившее численность этого органа в 160 чел., включая 10 мест для молдаван, проживавших на левобережье Днестра. Бессарабцам молдавской национальности выделили 105 мест [20, p. 115], и позднее в «первом парламенте» они создали Молдавский блок. Каждая политическая партия, социальная группа, национальная, кооперативная, студенческая, женская организация, профессиональный союз, культурное общество получили мандаты [12, c. 19-20].

Национальным меньшинствам, составлявшим 50% населения края, выделили только 36 мандатов, то есть меньше 25%. Рабочим не выделили ни одного, а крестьяне (80% населения) получили лишь 30% ман¬датов. Следует отметить, что и эти места до 22 января 1918 г. оставались вакантными и Сфатул Цэрий был образован без участия самой многочисленной социальной силы Молдовы – крестьянства. Политическим формированиям достались в Сфатул Цэрий места не в соответствии с их социаль¬ным весом, а в зависимости от их политико-идеологической ориентации. Больше всего мест получили организации прорумынской ориентации. А наиболее влиятельной партии в Бессарабии – эсерам, за которых на выборах в Учредительное собрание проголосовало 31,2% участвовавших в выборах, было предоставлено всего одно место, в то время как за МНП, набравшей на этих выборах 2,2% голосов, было закреплено 4 места. По одному месту – как и эсеры – получили малоизвестные общества интелли¬генции, Лига женщин, а Коллегия юристов и работники связи – даже по два места.

21 ноября 1917 г. открылись заседания Сфатул Цэрий. В приглашениях указывалось, что он «является временным Верховным Краевым органом Автономной Бессарабии впредь до созыва Бессарабского Учредительного собрания» [1, Ф. 727. Оп. 2. Д. 3. Л. 27]. 2 декабря 1917 года Сфатул Цэрий провозгласил Бессарабию Молдавской Демократической (Народной) Республикой, равной в правах частью единой Рос¬сийской Демократической Федеративной Республики [1, НАРМ. Ф. 727. Оп. 2. Д. 57. Л. 36-36 об., 40-40 об., 129-130; Д. 21, Часть I. Л. 61-68, 69-70, 74-75].

В современной историографии румыно-унионистской ориентации господствуют оценки Сфатул Цэрий как истинного «репрезентативного органа Бессарабии», «избранного на демократической основе» [33, p. 1432; 39, p. 3-6], как «собрания, представлявшего все классы и социальные слои бессарабского населения» [29, p. 75], «организма с чёткими парламентскими атрибутами» [41, p. 93], утверждается, что Сфатул Цэрий «вобрал в себя единогласное одобрение населения Бессарабии» [25, p. 148; 28, p. 21], «отразил национальную структуру, весь политический, профессиональный и институционный спектр общества» [28, p. 19; 40, p. 108, 113], а выборы в этот «парламент» происходили в условиях, когда «население могло свободно выражать свою волю, избирая своих представителей в состав этого великого форума» [41, p. 82] и, наконец, «объединение» от 27 марта 1918 г. «соответствует всем общепринятым критериям в деле национального самоопределения и принципа национальностей» [15, p. 5].

И.М. Опря считает, что «этот парламент Бессарабии отражал истинное национальное, социальное и политическое представительство румын и национальных меньшинств.., являлся законодательным органом, созданным посредством всенародных консультаций, имеющих плебисцитарный характер и поэтому имеющий полное право решать все вопросы Бессарабии» [36, p. 168]. В «патриотическо-демократическом» рвении академик доходит до утверждения, что «те, кто ставят под сомнение значение Сфатул Цэрий, не желают признавать, что данный парламент был образован посредством демократической процедуры, а его решения представляли собой завершённую форму западных демократических принципов» [35, p. 718].

Георгий Кожокару, выражая и собственное мнение, отмечает, что «румынские историки увидели в Сфатул Цэрий верховный орган государственной власти, избранный в полном соответствии с демократическими нормами своего времени, обладавший необходимыми законодательными демократическими прерогативами и в точности отражавший социальную, политическую и национальную структуру бессарабского общества. Очень похвально отметить, что в своих исследованиях посткоммунистического периода большинство румынских историков характеризовали Сфатул Цэрий в качестве „представительного органа (собрания)” Бессарабии, в то время как большинство молдавских исследователей склоняются к интерпретации Сфатул Цэрий в качестве „парламента” Бессарабии. В принципе, и одни, и другие чётко придерживаются мысли, что с момента своего учреждения Сфатул Цэрий был единственным законным выразителем суверенитета Молдавской Республики (Бессарабии)» [27, p. 19].

Странно, как же можно увидеть то, чего никогда в действительности не существовало?! Данный вопрос имеет не только научное значение, он достаточно идеологизирован и политизирован, поэтому, как говорил классик, если бы геометрические аксиомы задевали интересы людей, то они, наверное, опровергались бы [13, c. 17]. Поэтому даже некоторые очевидные истины, касающиеся исследуемых событий, опровергаются, и ещё долго будут опровергаться, а то, чего не было, но очень хотелось бы, чтобы было, признаётся в качестве действительности. Так, академик Опря без тени смущения заявляет, что «провозглашение Молдавской Демократической Республики завершает очередной этап политической подготовки к отделению Бессарабии от Российской Империи» [36, p. 169]. И в этом случае желание столь высокочтимого учёного выдаётся им за действительность.

Абсолютно ясно, что подобного рода эпитеты отражают не столько действительное положение вещей, сколько желание этих авторов. Здесь, как и в большинстве случаев, когда возникает дилемма румынской чаушистской и постчаушистской историографии – «истинное или „патриотическое” отражение истории», – мы сталкиваемся с попыткой отражения исторических событий в пользу «патриотизма» в ущерб исторической истины [21; 22; 23]. Данную мысль очень чётко выразил российский историк Михаил Мельтюхов: «Никакой критики своей собственной истории румынские авторы не допускают, их страна всегда была всего лишь зажатой меж двух „хищников” жертвой обстоятельств... В румынской исторической литературе создана своя собственная слабо связанная с исследованиями соседних стран картина событий международной политики. Понятно, что в этих условиях румынские авторы стараются не затруднять себя сколько-нибудь обстоятельной аргументацией своих тезисов» [14, c. 5].

И это понятно, ведь румынская историография зиждется на мифах, а их малейшая критика неизбежно докажет несостоятельность румынистской концепции «истории румын» и приведёт к её полному отторжению. Эти «научные постулаты» имеют исключительное предназначение лишь для «внутреннего пользования». Зачастую доходят до абсурда, но тезис «Бессарабия – румынская земля!» – это «священная корова» и всегда является квинтэссенцией любого «исследования» любого «доброго румына». Утверждается, к примеру, что до 1917 г. Бессарабия «представляла собой фрагмент румынского государства, насильственно удерживаемого в составе царской империи» [36, p. 187].

В то же время данное единомыслие доказывает тот факт, что в профессиональной среде румынских и молдавских националистических историков румыно-унионистской окраски господствует нездоровая психологическая атмосфера, когда выражение иной точки зрения становится опасной, люди боятся быть «другими». При этом игнорируется основополагающий принцип любого профессионального исторического исследования: в процессе исследования недопустимо, когда одни лгут из любви не меньше, чем другие из ненависти.

В принципе эту же мысль поддерживает и голландский исследователь В.П. ван Мёрс. Он отмечает, что «проблема Сфатул Цэрий несёт в себе сильнейший политический заряд как в румынской историографии, так и в советской» и она «не была достаточно и объективно изучена ни одной из них... Советские историки всегда считали Сфатул Цэрий реакционной и контрреволюционной организацией, ответственной за аннексию Бессарабии румынами в 1918 году... Румынская точка зрения в отношении Сфатул Цэрий – с точностью до наоборот, являлась зеркальным отражением советских догм: парламент представлял население Бессарабии и выражал волю большинства... Румынские интерпретации концентрируются на законном праве парламента решать вопрос об объединении, но и эти слабые аргументы перекрываются тяжестью изначально сформулированного румынами предположения, будто бы результат был исторически предопределён. Это означает, что имевшее место в ходе апрельского голосования сопротивление, а также карикатурное декабрьское голосование* представлены в румынских исторических текстах как события незначительные» [32, p. 401, 402, 403-404].

Но вернёмся в декабрь 1917 г. и продолжим изучение оценок «первого молдавского парламента». Вот как отмечают значение вышеупомянутой организации И. Негрей и Д. Поштаренку: «Сфатул Цэрий был краеугольным камнем, на котором основывались покой и порядок провинции. Он должен был погасить анархию, собрать разобщённых по различным организациям молдаван, создав основу местной власти, которая проникнется нуждами и болью страны и будет пользоваться всеобщей поддержкой… Выборы в Сфатул Цэрий, чтобы иметь истинно демократический характер, должны были быть проведены всеобщим, прямым и равным голосованием, но это было невозможно в тогдашних условиях» [34, p. 171, 172].

Однако известный румынский историк А. Болдур, говоря о принципах организации Сфатул Цэрий, сле¬дующим образом оценил эту структуру: «Направленность организации, недостаточная ясность соста¬ва, полная неопределённость компетенции – вот характерные черты органа, который декретирован поста¬новлением Первого Всероссийского военно-молдавского съезда… Может ли этот орган быть авторитетным вы-разителем воли населения Бессарабии, пользоваться его сочувствием и поддержкой? Увы, сомнениям нет конца!» [5, 1917, 10.XII, № 185]. Того же мнения относительно законности Сфатул Цэрий был и тогдашний румынский министр Г. Арджетояну, называвший данный орган «советом ничтожеств, собранных с подворотни» [16, p. 28].

Примерно в том же духе пишут об этом органе и некоторые западные исследователи. Так, американский историк Уильям Максвелл следующим образом оценивает его легитимность: «Организовав опереточный парламент, названный „Сфатул Цэрий”, созданный из представителей организаций, существующих только на бумаге.., эта клика румынских агентов и местных контрреволюционеров начала свою деятельность с провозглашения Молдавской республики как части Российской демократической республики, а затем пригласила румынскую армию» [цит. по: 11, с. 80].

Лидеры Сфатул Цэрий отрицали свою приверженность к идее румынизма. Так, И. Инкулец говорил: «Сепаратизма в Бессарабии нет, в особенности в сторону Румынии, и если кто-либо не сводит глаз с Прута, то это только кучка людей. Пути Бессарабии сходятся с путями России, ибо нет более свободной страны, чем Россия. Так смотрит на дело и бессарабское крестьянство… Даже теперь, когда на Россию обрушились все беды, ни в одном селе вы не услышите разговора об отделении от России. Напротив, во многих сёлах говорят, что учреждение самостоятельного управления явится сепаратизмом, а из этого следует, что никто о сепаратизме не помышляет… Сейчас нам грозят и будут грозить Украина и Румыния, в особенности сильна угроза со стороны Румынии... Ни у кого из инициаторов создания краевого органа и в мыслях не было сепаратизма, все желают работать в единении с великой Россией» [6, 1917, 24.XII].

И такого рода заявления звучали из уст лидеров Сфатул Цэрий непрерывно, даже и после оккупации края румынскими войсками, так как настроения народных масс были категорически за сохранение дальнейшего единства Молдовы с Россией [1, Ф. 727. Оп. 2. Д. 3. Л. 27; Д. 21. Л. 141, 178 об., 192; Д. 22. Л. 141-142; 4, 1917, 14.V, № 38; 6.XII, № 110; 2, 1917, 25.XI, № 268; 3, 1917. 28.XI, № 162; 12.XII, № 174; 5, 1917, 23.XI, № 171; 28.XI, № 270; 5.XII, № 181; 8.XII, № 278; 1917, 12.XII, № 186; 17.XII, № 191; 23.XII, № 196; 6, 1917. 24.XII; 1918. XI.01; 9, c. 200-202; 10, c. 44-46; 31, p. 55; 18, p. 72, 73, 75, 76, 79, 81, 89; 30, p. 463-464]. В этом смысле показательно свидетельство Арджетояну. Описывая выступление премьер-министра королевства А. Авереску (в феврале 1918 г., когда уже более месяца Кишинёв находился под румынской оккупацией) перед «депутатами» Сфатул Цэрий, он отмечает, что слушали они его весьма безразлично. Однако, «когда он заговорил по-русски, весь зал встал и, если до того атмосфера была довольно прохладной, взорвался аплодисментами и одобрительными криками. Буквально на глазах генерал Авереску стал очень популярен в Сфатул Цэрий. У меня же сердце ушло в пятки. Я спросил себя, что было бы, если бы какой-нибудь румынский генерал заговорил по-венгерски на заседании народного собрания где-либо в Клуже или Сибиу» [16, p. 55].

Но, вне зависимости от субъективных устремлений тех или иных лидеров и комментариев современных историков, провозглашение МДР ознаменовало возрождение молдавской государственности. В этом контексте очень убедителен проделанный историком В. Степанюком анализ данного события: «Все исторические документы, свидетельства современников, общественные настроения доказывают, что.., молдаване Пруто-Днестровской Молдовы с непогасшей надеждой хранили и после 1812 г. веру в Молдавское Государство и национально-государственное сознание.

В процессе демократизации России, начатой Февральской революцией 1917 г., молдаване левобережья Прута и с обоих берегов Днестра открыто высказали свою волю обустроить собственную жизнь на новой социально-политической основе. Октябрьская революция 1917 г. способствовала дальнейшему национальному возрождению молдаван, позволив им беспрепятственно организовать собственное жизнеустройство» [42, p. 165, 167].

Правда, существуют и другие интерпретации. Так, Валерий Поповский утверждает, что «данный факт никак не связан с каким-либо идеалом, к которому будто бы десятилетиями стремились бессарабцы» [38, p. 4]. П. Казаку считал провозглашение МДР «транзитным» событием, шагом на пути объединения с Румынией: «Пруто-Днестровская Молдова, посредством ясной воли своих сынов, на пути к объединению всех румын взяла 2 декабря 1917 г. переходное имя молдавской демократической республики» [24, p. 318].

«Вопреки распространяемым в последнее время сторонниками советской школы утверждениям, – продолжает В. Поповский, – Молдавская Республика, созданная скорее вынужденно, не имеет и не может иметь ничего общего с созданными в политических целях Москвой МАССР и МССР... и с современной Р. Молдова, а попытки соответствующих авторов использовать её и эти республики для доказательства „непрерывности” во времени „молдавской национальной государственности” или, как выразился Ион Цуркану, „её вековых традиций”, являются ничем иным, как бредом».

По-видимому, г-н Поповский выражает своё желание, а не историческую действительность, но несколько ниже он сам себя опровергает: «Нет ни тени сомнения, что если бы в декабре 1917 г. существовали, хотя бы частично, условия для объединения, бессарабские лидеры не стали бы колебаться с его осуществлением, минуя, таким образом, вопреки своей воле, легальную стадию провозглашения второго румынского государства, то есть МДР. Но тогда таких внутренних и внешних условий не было» [38, p. 5]. На деле «такие внутренние условия для объединения» появились в результате военной оккупации Молдовы, а «внешние» были предоставлены немцами и одобрены Антантой.
Тот факт, что у господ «исследователей» «нет ни тени сомнения», доказывает тоталитарную интолерантную сущность их сознания. В результате этого в 90-е гг. в молдавской «исторической науке» воцарилась «монополия на истину», а несогласных просто травили и выдавливали из научной и образовательной среды. Наука же только тогда может развиваться, когда существуют равные возможности для разных научных школ, для свободной конкуренции творческих идей, а у учёных всегда остаются хотя бы некоторые «сомнения» и даже «колебания»...

Список литературы

1. Национальный архив Республики Молдова.
2. Бессарабская жизнь.
3. Известия Кишиневского Совета рабочих и солдатских депутатов.
4. Кувынт Молдовенеск.
5. Свободная Бессарабия.
6. Сфатул Цэрий.
7. Антонюк Д.И., Афтенюк С.Я., Есауленко А.С., Завтур А.А., Ройтман Н.Д., Шемяков Д.Е. Победа Советской власти в Молдавии. М., Наука, 1978. 296 С.
8. Афтенюк С.Я., Есауленко А.С., Иткис М.Б., Ройтман Н.Д., Шемяков Д.Е. Революционное движение в 1917 году и установление Советской власти в Молдавии. Кишинев, Картя Молдовеняскэ, 1964. 632 С.
9. Виноградов В.Н., Ерещенко М.Д., Семенова Л.Е., Покивайлова Т.А. Бессарабия на перекрёстке европейской дипломатии. Документы и материалы. М., ИНДРИК, 1996. 380 С.
10. За власть Советскую. Борьба трудящихся Молдавии против интервентов и внутренней контрреволюции (1917-1920). Сборник документов и материалов. Кишинев, 1970. 404 С.
11. Лазарев А.М. Молдавская советская государственность и бессарабский вопрос. Кишинев, Картя молдовеняскэ, 1974. 912 C.
12. Левит И.Э. Молдавская республика (ноябрь 1917 – ноябрь 1918). Кишинёв, Центральная типография, 2000. 498 С.
13. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 17. М. Политиздат, 1968. 656 С.
14. Мельтюхов М.И. Бессарабский вопрос между мировыми войнами. 1917-1940. М., Вече, 2010. 480 С.
15. Anghel Fl. Relaţiile româno-sovietice la Conferinţa de la Varşovia (1921). // Studii şi materiale de istorie contemporană. 2003. Vol. 2. P. 5-14.
16. Argetoianu C. Memorii. Vol. 5. Bucureşti, Editura Machiavelli, 1995. 336 P.
17. Bărbulescu M., Deletant D., Hitchins K., Papacostea Ş., Todor P. Istoria României. Bucureşti, Editura Enciclopedică, 1998. 618 Р.
18. Bobeică A. Sfatul Ţării – stindard al renaşterii naţionale. Chişinău, Universitas, 1993. 174 P.
19. Bogos D. Basarabia de la 1812 până la 1938. Chişinău, 1938.
20. Bogos Д. La răspântie. Moldova de la Nistru în anii 1917-1918. Chişinău, Ştiinţa, 1998.
21. Boia L. Două secole de mitologie naţională. Bucureşti. Humanitas, 2005. 134 P.
22. Boia L. Istorie şi mit în conştiinţa românească. Bucureşti, Humanitas, 1997. 310 P.
23. Boia L. Jocul cu trecutul: Istoria între adevăr şi ficţiune. Bucureşti, Humanitas, 1998. 174 P.
24. Cazacu P. Moldova dintre Prut şi Nistru. 1812-1918. Chişinău, Ştiinţa, 1992. 446 P.
25. Cernovodeanu P. Basarabia. Drama unei provincii istorice româneşti în context politic internaţional (1806-1920). Bucureşti, Albatros, 1993. 212 Р.
26. Ciobanu Şt. Unirea Basarabiei. Studii şi documente cu privire la mişcarea naţională din Basarabia în anii 1917-1918. Bucureşti, Cartea românească, 1929. 314 P.
27. Cojocaru Gh. Sfatul Ţării: Itinerar. Chişinău, Civitas, 1998. 176 P.
28. Constantin I. România, Marile puteri şi problema Basarabiei. Bucureşti, Editura Enciclopedică, 1995. 250 P.
29. Dobrinescu V. Fl. Bătălia diplomatică pentru Basarabia. 1918-1940. Iaşi, Junimea, 1991, 288 P.
30. Ghibu O. Pe baricadele vieţii. În Basarabia revoluţionară (1917-1918). Amintiri. Chişinău, Universitas, 1992. 636 P.
31. Halippa P., Moraru A. Testament pentru urmaşi. Chişinău, Hyperion, 1991. 176 P.
32. Meurs W.P. von. Chestiunea Basarabiei în istoriografia comunistă. Chişinău, Editura Arc, 1996. 526 P.
33. Muşat M., Ardeleanu I. Confirmarea internaţională a Marii Uniri în 1918. // Revista de istorie. T. 34. 1998, Nr. 8.
34. Negrei I., Poştarencu D. O pagină din istoria Basarabiei. Sfatul Ţării (1917-1918). Chişinău, Prut Internaţional, 2004. 288 P.
35. Oprea I.M. Basarabia la Conferinţa româno-sovietică de la Viena (1924). // Revista istorică. Academia Română. 1992. Nr. 7-8. P. 707-724.
36. Oprea I. România şi Imperiul Rus. 1900-1924. Vol. 1. Bucureşti, Albatros, 1998. 368 Р.
37. Pântea Gh. Rolul organizaţiilor militare moldoveneşti în actul unirii Basarabiei. Chişinău, Tip. „Dreptatea”, 1932. 112 P.
38. Popovschi V. Republica Democratică Moldovenească. 1917-1918 (Formarea, organizarea internă, simbolurile oficiale). Chişinău, Civitas, 2002. 60 P.
39. Scurtu I. Sfatul Ţării, organ reprezentativ al Basarabiei. // Magazin Istoric. 1993, Nr. 12. P. 3-6.
40. Scurtu I., Almaş D., Grosu A., Pavlescu I., Ioniţă Gh. I. Istoria Basarabiei de la începuturi până în 1994. Bucureşti, Tempus, 1994. 412 P.
41. Scurtu I., Almaş D., Grosu A., Pavlescu I., Ioniţă Gh. I., Şişcanu I., Enciu N., Cojocaru Gh. Istoria Basarabiei de la începuturi până în 1998. Bucureşti, Semne, 1998, 368 P.
42. Stepaniuc V. Statalitatea poporului moldovenesc. Chişinău, Tipografia Centrala, 2005. 520 P.
43. Unirea Basarabiei şi a Bucovinei de Nord cu România. 1917-1918. Documente. Chişinău, Editura Hyperion, 1995. 348 P.

Обсудить