У истоков одной головокружительной карьеры. Ю.В. Андропов – дипломат в Венгрии

В день смерти Ю.В. Андропова, 9 февраля 1984 г., автор этих строк находился в Будапеште. В самом центре города, на многолюдном выходе из метро, продавцы свежих газет громко зазывали публику самой важной новостью дня, молнией прилетевшей из Москвы: «Андропов умер!». К ним устремлялись, опережая друг друга, десятки венгров. Не удивительно, ведь в историческом сознании этой нации незаурядный и яркий советский политик оставил свой собственный, неизгладимый след…

Когда в конце 1953 г. 39-летний сотрудник МИД СССР Юрий Андропов получил назначение советником посольства СССР в Венгрии, едва ли кто-то мог предвидеть его будущий головокружительный взлет на самые вершины кремлевского олимпа. Скорее напротив, можно было предположить бесславное завершение весьма многообещающей карьеры. Ведь в самом деле, всего за два года до этого Андропов был вторым человеком в партийной организации одной из 16 союзных республик СССР - Карело-Финской, уже позже, в 1956 г., пониженной в статусе до положения российской автономии. В Петрозаводске ему протежировал Отто Куусинен - основатель финской компартии и видный деятель Коминтерна, ставший на склоне лет высокопоставленным функционером КПСС, вошедшим при Хрущеве даже в Президиум ЦК. Переведенный в 1951 г. с подачи Куусинена в Москву, Андропов успел поработать в аппарате ЦК, затем недолго возглавлял отдел в МИДе. Так что его направление в Венгрию в роли советника посольства выглядело со стороны как некоторое понижение в должности. Андропов ничем не провинился. Судя по всему, он просто послужил разменной монетой в закулисной аппаратной игре, развернувшейся между наследниками Сталина.

Дело существенно не менялось и с назначением Андропова послом летом 1954 г., ведь полномочия советского посла были весьма ограниченны. "Наша дипломатия 30-х, 40-х, 50-х годов была очень централизованной, послы были только исполнителями определенных указаний", - вспоминал впоследствии, в 1970-е годы, Вячеслав Молотов, беседуя со своим поклонником, публицистом Феликсом Чуевым. Да, в случае успешного выполнения своих функций в Венгрии Андропов мог, конечно, рассчитывать на продолжение дипломатической карьеры - стать послом в одной из крупных западных держав, а со временем и заместителем министра иностранных дел. Однако причастности к высшим сферам кремлевской политики это отнюдь не означало - ведь МИД не играл ключевой роли в системе партийного государства, особенно когда дело касалось социалистического лагеря. "В соответствии с действовавшим тогда порядком всеми наиболее серьезными проблемами наших отношений с социалистическими странами занималась Старая площадь. МИДу в этих условиях отводилась довольно скромная роль ведения текущей, по большей части технической работы на двустороннем направлении. Вся кухня большой политики варилась в здании ЦК КПСС. Даже моя скромная должность референта в отделе ЦК (уже несколькими годами позже, в конце 1950-х годов - А.С.) открывала доступ к таким вершинам наших отношений с Венгрией, к которым в МИДе допускалось разве что самое высокое руководство" - вспоминает в своих мемуарах Владимир Крючков, на протяжении многих лет человек из команды Андропова, в 1988-1991 гг. председатель КГБ СССР, один из инициаторов антигорбачевского путча в августе 1991 г., а в 1956 г. скромный третий секретарь посольства СССР в Венгрии. Добавим к этому, что даже бессменный шеф советского внешнеполитического ведомства Андрей Громыко первые 16 из 28 (с 1957 г. по 1985 г.) лет своей работы на посту министра иностранных дел не был членом Президиума (Политбюро) ЦК КПСС и при принятии принципиально важных решений (например, о вторжении советских войск в Чехословакию в 1968 г.) обладал лишь правом совещательного голоса.

Со смертью Сталина обострилась борьба за власть, в которой удачливее других оказался Никита Хрущев. Неугодных первому человеку в партии функционеров высшего ранга все чаще переводят на дипломатическую работу. Так, кандидат в члены Президиума ЦК Пантелеймон Пономаренко в 1955 г. отправляется в Польшу (Хрущев никогда не мог забыть, что в годы Великой Отечественной войны ему, члену Политбюро ЦК ВКП(б) и первому секретарю компартии Украины, пришлось находиться в унизительном подчинении первому секретарю КП Белоруссии Пономаренко как начальнику Центрального штаба партизанского движения). Несколько позже, в период укрепления позиций Хрущева, подобная практика расширяется. Член Президиума ЦК Михаил Первухин, робко поддержавший в 1957 г. так называемую "антипартийную группу", вскоре отправился в ГДР и мог с полным на то основанием считать это подарком судьбы: ведь Молотову пришлось поехать аж в Монголию. При Брежневе почетные дипломатические ссылки получают еще более широкое распространение.

Конечно, к 1954 г. Андропов был слишком малозначительной фигурой в номенклатуре, чтобы считать ранг Чрезвычайного и Полномочного Посла опалой. Но с точки зрения карьерного роста полученная им должность была, пусть не тупиковой, но не очень перспективной. Для того, чтобы посол СССР в Венгрии смог рассчитывать не просто на служебное повышение, но на место в кремлевской элите, в "подведомственной" ему стране должно было произойти нечто чрезвычайное, такое, что дало бы возможность послу в полной мере проявить свои далеко не только профессиональные качества и заставить обратить на себя внимание руководства КПСС. В чем можно быть уверенным - далеко не каждый дипломат сумел бы как следует воспользоваться предоставившейся возможностью отличиться.

Андропов своего шанса не упустил, он воспользовался им блестяще, хотя тот выпал ему отнюдь не сразу. Когда его назначали послом, "венгерский участок" советской внешней политики не считался кремлевскими стратегами самым сложным на восточноевропейском направлении, куда больше занимали их в то время германский вопрос и проблема нормализации отношений с Югославией. "Во внутренних событиях в Венгрии не ждали чего-либо неожиданного и плохого. Спокойно было", - вспоминал позже Молотов. Еще далеко было до осени 1956 г., времени острейших столкновений, когда до прибытия высокопоставленных эмиссаров из центра послу в ежечасно менявшейся обстановке иной раз приходилось самому принимать ответственные решения. Пока же на долю Андропова и его подчиненных выпадала по большей части рутинная работа - сбор информации о положении в стране и правящей партии, настроениях венгров. Эта информация оказалась востребованной в начале 1955 г., когда с подачи венгерского партийного лидера Матяша Ракоши послесталинское "коллективное руководство" КПСС подвергло резкой критике за "правые перегибы" премьер-министра Имре Надя. Тот был вызван в Москву для серьезного разговора, а в апреле того же года отстранен и позже исключен из партии.

О методах работы Андропова в роли посла свидетельствуют как его донесения, частично опубликованные, так и отзывы коллег. "Андропов не боялся принимать ответственных решений, но при этом проявлял разумную осмотрительность, избегал чрезмерного риска", - вспоминает Крючков. Весной 1956 года, когда внутри Венгерской партии трудящихся разгорелась борьба за власть, к послу по традиции, сложившейся еще при Сталине, все чаще обращались за советом даже по вопросам сугубо внутренним. Зная, насколько весомо мнение посла соседней великой державы, Андропов, как правило, не решался давать конкретные рекомендации без предварительного согласования с Москвой. Так, 7 мая 1956 года член Политбюро Иштван Ковач, которому вскоре после XX съезда КПСС поручено было разобраться с делом бывшего министра обороны Михая Фаркаша, организатора многих репрессий, довольно неожиданно спросил у посла совета, надо ли привлекать Фаркаша к суду - компрометирующих его материалов было собрано к этому времени вполне достаточно. Андропов доносил в МИД, что "уклонился от ответа, сказав лишь то, что дело Фаркаша, по моему мнению, следовало бы расследовать так, чтобы от этого укрепился авторитет партии и ее руководства среди венгерского народа". Проблема, собственно, состояла в том, насколько дело Фаркаша угрожает положению Ракоши, не в меньшей мере, чем Фаркаш, запятнанного причастностью к репрессиям. Решать же вопрос о дальнейшей поддержке Москвой первого секретаря ЦК ВПТ могло только самое высокое кремлевское руководство.

Личные качества, несомненно, накладывают отпечаток на деятельность любого дипломата, тем более важно их учитывать, когда речь идет об Андропове, при всей своей осмотрительности человека крайне честолюбивого и обладавшего всеми данными для заметного возвышения по ступеням служебной лестницы. Однако распорядиться своими личными качествами можно было только в рамках принципиальной политической линии советского руководства. Следование этой линии и строгое выполнение указаний, поступавших из центра, не означало, конечно, что послы никогда не превышали полномочий и не вмешивались, обычно ссылаясь на мнение своего руководства, во внутренние дела стран "народной демократии". Иной раз это вызывало жалобы, на которые в Москве подчас считали нужным реагировать. Так, в 1954 г. после жалобы польского лидера Болеслава Берута посол СССР в Польше Г.Попов был отозван из Варшавы и подвергся резкой критике Хрущева на июльском пленуме ЦК КПСС 1955 г. за нетактичное вмешательство в дела ПОРП, иногда принимавшее форму оскорбительных выпадов в адрес ее руководителей. "Учитывая "уроки" деятельности Попова, мы дали твердые указания всем послам в народно-демократических странах не превышать полномочия, не вмешиваться во внутренние дела",- говорил тогда Хрущев (Впрочем, в судьбе Попова едва ли не решающую роль сыграл субъективный момент - в течение ряда лет при Сталине первый секретарь Московского горкома партии, он был в 1949 г. сменен в этой должности Хрущевым, не питавшим, понятное дело, особых симпатий к своему предшественнику, оставившему в наследие тяжкий груз нерешенных городских проблем. Уйдя в 1954 г. с дипломатической службы, Попов до пенсии проработал директором одного из московских заводов).

Горький опыт Попова не могли не учитывать его коллеги в других странах, и в том числе недавно назначенный посол в Венгрии. Жестко отстаивая интересы Москвы, как они виделись из Кремля, Андропов поддерживал совсем иной стиль в отношениях с венгерскими лидерами. Он не только категорически не допускал окриков, но соблюдал все правила дипломатического этикета, облекая рекомендации Москвы в форму "советов" и там, где можно, проводя линию СССР чужими руками - через доверенных, абсолютно преданных Кремлю представителей венгерской партноменклатуры.

Эта линия после XX съезда КПСС подлежала определенной корректировке, ведь обстановка за годы, прошедшие после смерти Сталина, заметно изменилась. К середине 1950-х годов в странах "народной демократии" все отчетливее обнажаются кризисные явления в экономике - сталинская программа форсированного построения в них социализма со всей очевидностью доказала свою несбыточность. На фоне объективных трудностей возымел действие и субъективный момент. Хрущев осудил Сталина, XX съезд заявил о многообразии форм продвижения к социализму, и все это поставило в непростое положение лидеров братских партий, служивших "верой и правдой" официальной Москве. Видимый поворот в политике Кремля дал моральную опору сторонникам реформ хотя бы в рамках однопартийной системы (первые признаки зарождения внепартийной оппозиции проявляются в Венгрии не раньше июня, а в Польше к осени). Исходившие от коммунистов-реформаторов призывы к переменам оказались созвучны новому курсу КПСС и тем самым обрели значительно больший вес в общественном мнении. В Польше и Венгрии они стали реальным фактором внутриполитической жизни, с которым приходилось считаться властям. Реформаторские течения здесь заметно окрепли и партийные руководства, оказавшись под массированным давлением снизу, начали постепенно сдавать свои позиции.

Нарастание кризиса власти в некоторых странах требовало от советской дипломатии более оперативного отклика на происходящее. Роль послов, таким образом, возрастала, самостоятельность их повышалась, тем более, что четкие указания из Москвы не всегда своевременно поступали - об этом вспоминает и Крючков. Отсутствие четких указаний объяснялось сутью конкретного момента. Еще не была как следует проработана новая концепция внутрилагерной политики, которая должна была отразить специфику отношений с Китаем и Югославией. Влияние Китая на компартии мира усилилось, и КПСС в 1955 г. даже пришлось устами ультраконсерватора Молотова заявить о своей готовности поделиться с КПК руководящей ролью в коммунистическом движении. В Москве искали такой баланс отношений с великой дальневосточной державой, который бы удовлетворил амбиции Китая, не угрожая в то же время подрывом советской гегемонии в лагере, нарушением единства сил международного коммунизма. С другой стороны, надо было так адаптировать фразеологию XX съезда к внешней политике, чтобы она не только не помешала СССР сохранить завоеванные при Сталине позиции в Восточной Европе, но и позволила бы, если хватит сил, приумножить завоевания за счет возвращения в советский лагерь титовской Югославии. Формула о многообразии путей перехода к социализму должна была помочь решить именно эту сверхзадачу, уже сама постановка вопроса была актуальна из-за невозможности подвести под общий ранжир не только Китай, но и Югославию. Формальное упразднение Коминформа в апреле 1956 г. также явилось жестом доброй воли, адресованным Тито, ведь в грубой антиюгославской кампании, развязанной Сталиным в 1948 г., именно Коминформ был главным инструментом советской политики. Образовавшийся с его ликвидацией вакуум надо было чем-то заполнить, найти новые формы советского контроля над Восточной Европой, однако весной 1956 г. в этом вопросе не было ясности.

Особенно много головной боли доставляла советским лидерам все та же Югославия. Ждали итогов назначенной на июнь встречи с маршалом Тито в Москве. Визит президента Югославии вопреки обилию фанфар лишь в малой степени оправдал ожидания. Тито, вкусивший за годы опалы щедрых западных вливаний в экономику своей страны, был не прочь торговать и даже дружить с Москвой на выгодных условиях, но явно не хотел подставить шею под кремлевский поводок, вновь, как и годом ранее на встрече в Белграде, отказавшись от заключения с СССР политического договора, ко многому обязывающего. В Кремле, однако, еще не потеряли терпения - слишком велико было стратегическое значение Югославии. Ради того, чтобы выйти в Средиземноморье, стоило поработать. И надо было вдобавок учитывать влияние притягательного югославского примера на партийные элиты других "народных демократий", требовавшие большей независимости от Москвы.

В условиях, когда уже не всегда срабатывали привычные сталинские схемы восточноевропейской политики, но ничего нового наработано не было, особое значение приобретала информация, поступавшая из посольств. Послы уже не только проводили линию Москвы, своими оценками ситуации и рекомендациями они все более ее формировали, что видно как раз на примере донесений Андропова, неоднократно пересылавшихся из МИДа в ЦК КПСС и даже выносившихся на обсуждение Президиума ЦК.

Между тем, давно сложившиеся подходы, рожденные в сталинскую эпоху представления об особой миссии СССР в соцлагере, о критериях его безопасности и т.д. продолжали и после XX съезда довлеть в сознании советских дипломатов. Естественный гарант обеспечения долгосрочных советских интересов в одной из стран "народной демократии" Андропов видел в сохранении власти у "наших друзей" - так на языке его донесений назывались просоветски настроенные партийно-государственные функционеры, которым противопоставлялись "правые" и тем более "контрреволюционные" элементы, то есть самый широкий спектр политических сил -- от сторонников робких реформ в духе "национального коммунизма" югославского образца до непримиримых противников социализма как такового. При этом даже на общем, весьма одноцветном фоне дипломатических донесений из восточноевропейских столиц докладные Андропова иной раз выделялись исключительной жесткостью позиций. Даже самый умеренный реформаторский курс в "подответственной" ему стране будущий генсек считал чреватым ослаблением контроля со стороны Москвы, а потому крайне нежелательным, и это особенно проявилось весной 1956 г. в настороженном отношении Андропова к Яношу Кадару.

Один из лидеров венгерского коммунистического подполья в годы войны, Кадар после 1945 г. занимал ответственные должности в партии и правительстве, но плохо вписывался в руководство, где задавали тон старые коминтерновцы во главе с Ракоши, которых поддерживали молодые партийцы послевоенного призыва. Видя в Кадаре, как и в казненном в 1949 г. Ласло Райке, опасного конкурента, Ракоши задумал его устранение. Арестованный в апреле 1951 г., Кадар был обвинен в сотрудничестве с хортистской охранкой и приговорен к пожизненному заключению. Реабилитированный летом 1954 г., он сначала возглавил райком в одном из рабочих районов Будапешта, а затем Пештский обком, распространявший свое действие на окрестности столицы. Обладая сильным характером и незаурядными организаторскими способностями и пользуясь немалым авторитетом в партийной среде, Кадар вполне мог рассчитывать на продолжение своей карьеры. Весной 1956 г. часть партактива, склоняясь к ограниченным реформам в духе XX съезда, но не разделяя более радикальной программы опального премьер-министра Имре Надя и его сторонников, начала усиленно проталкивать Кадара в высшие эшелоны партии. Против этого не возражали и некоторые видные члены Политбюро, заинтересованные как в ослаблении позиций Ракоши, так и в укреплении социальной базы своей власти. В обстановке, когда после долгого перерыва в венгерской политике вновь начал, пусть поначалу робко, заявлять о себе фактор общественного мнения, Ракоши проявлял все больше обеспокоенности активизацией сильного соперника. "Кадар стал героем, все оппозиционно настроенные элементы сделали его имя своим знаменем в борьбе против партийного руководства", - говорил он советскому послу 18 апреля. Чтобы несколько "попридержать" Кадара, Ракоши решил ознакомить партактив с материалами, раскрывающими весьма неблаговидную роль Кадара, в то время министра внутренних дел, в фабрикации обвинений против Л.Райка и его соратников в 1949 г. Только собственная причастность к расправе над Райком заставляла первого секретаря подходить к этому делу с предельной осторожностью, без излишней спешки. Время, однако, работало не на Ракоши. По мере укрепления реформаторского крыла его фигура все чаще попадала под обстрел публичной критики, что доставляло все больше неудобств всему партийному руководству.

И.Ковач, возглавлявший комиссию по делу Фаркаша, доверительно говорил 30 марта Андропову о намерении провести расследование этого дела "как можно организованнее и не дать ему возможность переложить свою вину на т. Ракоши". Тем не менее к середине мая комиссией был собран огромный материал, компрометирующий и первого секретаря ЦК. В этих условиях даже такой влиятельный человек, как Эрне Гере, не пытался направить ход работы комиссии в более "спокойное" русло, вероятно, понимая, что при существующем раскладе сил может сложиться ситуация, когда сохранить Ракоши окажется невозможным, поэтому более надежна выжидательная позиция, поплыв же "против течения", можно лишь усугубить собственное и без того непростое положение. Инстинкт самосохранения, таким образом, оказывался сильнее преданности вождю; все больше людей в руководстве было внутренне готово к тому, чтобы пожертвовать первым секретарем партии ради сохранения системы и своего статуса. Более того, из бесед этих людей с Андроповым подчас отчетливо прочитывается их подспудное стремление ускорить развязку в деле Ракоши. Лица из ближайшего окружения первого секретаря, осознавая его крайнюю непопулярность и очевидную политическую обреченность, сначала очень осторожно, а затем все более открыто и решительно совершают "подкоп" под Ракоши, формируют против него мнение советской дипломатии, а значит и официальной Москвы. Ракоши "за последнее время мало занимается крупными политическими и народно-хозяйственными вопросами, работает неровно, временами даже не проявляет должного интереса к важным и неотложным задачам, стоящим перед партией", - говорил, например, Андропову председатель Совета Министров Андраш Хегедюш. Ковач жаловался послу на то, что Ракоши постоянно нарушает коллегиальность в работе Политбюро, "многие хорошие меры по улучшению руководства... разбиваются о консерватизм т. Ракоши". Призывая упорно добиваться от Ракоши "изменения методов руководства Политбюро в духе решений ХХ съезда КПСС", Ковач не просто хотел через посла склонить Москву повлиять надлежащим образом на лидера своей партии. Он шел дальше, стремясь заранее прозондировать почву: а как поведут себя в Кремле, если вдруг обнаружат, что об избавлении от Ракоши начинают уже подумывать даже в венгерском Политбюро. Как поступить, если совет со стороны ЦК КПСС не совпадет с точкой зрения Политбюро и, главное, ЦК ВПТ на предстоящем пленуме? - в такой осторожной форме Ковач пытается нащупать тот путь, который мог бы привести к отстранению Ракоши, не вызвав при этом негативной реакции в Москве. В атмосфере, сложившейся после ХХ съезда КПСС, мысль о "дворцовом перевороте" уже не была утопией - позиции вождя значительно ослабли. Хотя Ковач и жаловался Андропову, что в Политбюро пока мало людей, способных возражать Ракоши, на самом деле именно под давлением своих соратников первый секретарь выступил 18 мая с непривычно острой самокритикой, публично перед партактивом признал свою ответственность за культ личности и репрессии. О слабости позиций говорило и многое другое. Ракоши, в частности, так и не смог воспрепятствовать следствию по делу Фаркаша, чреватому крайне нежелательным исходом для него самого, как и не сумел воспротивиться выдвижению кандидатур своих политических оппонентов Й.Реваи и Я.Кадара в Политбюро.

Как бы то ни было, в Москве упорно продолжали делать ставку на действующего лидера. По крайней мере до начала мая ситуация в Венгрии, судя по всему, не вызывала слишком уж больших беспокойств и вопрос об изменениях в ее руководстве отнюдь не воспринимался как неотложный. Андропов, как и подобало послу, следовал линии центра. В сохранении Ракоши у власти он видел гарантию стабильности в Венгрии и именно в таком духе формировал мнение в Кремле и на Смоленской площади, подкрепляя, таким образом, свежими аргументами давно сложившуюся позицию Москвы. В силу этого он с немалой настороженностью воспринял политическую активизацию Кадара, расценив его предполагаемое восстановление в Политбюро как "серьезную уступку правым и демагогическим элементам", угрожающую единству партии, а потому совсем нежелательную. О своих опасениях посол сообщил в Москву. В Кремле к его сообщению отнеслись весьма серьезно - Президиум ЦК 3 мая рассмотрел телеграмму Андропова и поручил курировавшему международные связи КПСС Михаилу Суслову углубленно изучить положение дел в Венгрии. Позиция Андропова, занятая в отношении Кадара, вдребезги разбивает довольно распространенный у нас миф о том, что будущий умеренный реформатор Я. Кадар был едва ли не выдвиженцем советского посла. Этому мифу отдал дань и влиятельный в свое время либеральный партократ академик Г.А. Арбатов, не удосужившийся перед написанием своих многократно издававшихся мемуаров хотя бы бегло просмотреть донесения Андропова из Будапешта, к тому времени уже изданные.

Еще недавно всесильный в Венгрии Ракоши не мог не ощущать напряженности вокруг своей персоны. Начав терять опору в лице ближайших соратников, он рассчитывал теперь прежде всего на поддержку Москвы и видел главного своего союзника в Андропове. "Ракоши чувствовал надвигавшуюся опасность, судорожно искал выход, пытался советоваться с Москвой ... неоднократно обращался за помощью к нашему послу в Будапеште Ю.В.Андропову, интересовался его личным мнением", - вспоминает Крючков.

Для того, чтобы на месте разобраться в ситуации и дать рекомендации венгерским коллегам, 7 июня в Будапешт прибыл член Президиума ЦК КПСС М.А. Суслов. В отличие от Андропова, упорно нагнетавшего страсти вокруг Кадара, он счел, что активность этого ветерана партии не представляет угрозы для власти. "После длительной беседы с Кадаром, - сообщал Суслов в Москву, - я сомневаюсь, что он отрицательно настроен против СССР. Введение же его в Политбюро значительно успокоит часть недовольных, а самого Кадара морально свяжет". В сравнении с донесениями посольства сусловский отчет о посещении Венгрии вообще отличается большей сдержанностью в оценке масштабов "правой" опасности. Вместе с тем Суслов тоже не хотел компрометации Ракоши, видя в этом подрыв авторитета всего партийного руководства, а потому с немалой тревогой воспринял работу комиссии по делу Фаркаша, слишком далеко, по его мнению, зашедшей в своих разоблачениях. Он убедил венгерских коллег не рассматривать это дело на специальном пленуме ЦК.

После 1948 г. Ракоши проявлял особое усердие в антиюгославской кампании, направляемой из Кремля. Не удивительно, что в ходе июньской встречи с Хрущевым Тито дал понять, что не склонен идти на сближение с венгерским лидером. Но и после этого Москва не пересмотрела своих установок, продолжая считать, что у Ракоши в Венгрии нет альтернативы. Рабочая встреча Хрущева с руководителями братских партий 22-23 июня подтвердила это. Ракоши вернулся из Москвы в Будапешт не разуверенный в поддержке своей персоны советским руководством - в момент, когда он особенно в ней нуждался. Лишь последующее развитие событий заставило Кремль очень скоро отказаться от прежней ставки на Ракоши.

С начала июня все больше хлопот доставлял венгерскому руководству молодежный дискуссионный клуб - Кружок Петефи. Острые споры по самым жгучим проблемам выходили из-под контроля властей. Советские дипломаты бывали на дискуссиях, но чаще беседовали с их участниками и свидетелями. Круг постоянных информаторов был очень узок. Как правило, это были те, кто причислялся Андроповым к категории "наших друзей" - не просто люди активной просоветской ориентации, но приверженцы охранительной, контрреформаторской линии из числа партийных и государственных функционеров, реже деятелей культуры. Некоторые из этих людей с окончанием войны вернулись на родину после долгих лет жизни в СССР и много сделали для насаждения в Венгрии сталинской модели социализма. Происходившее на Кружке Петефи они воспринимали как разрушение устоев, трактовали весьма тенденциозно, что в свою очередь влияло на содержание и тональность поступавших в Москву донесений. Последние отличались одномерностью оценок, пестрили устойчивыми стереотипами, такими, как "враждебные элементы", "чуждые взгляды", "честные коммунисты" и т.д. Бывали случаи, когда, встречаясь с советскими дипломатами, венгры (не из числа постоянных информаторов посольства) обращали их внимание на то, что ограниченность круга общения не может не вести к получению односторонней информации, заимствованию предвзятых трактовок. Между тем, круг общения был, конечно, не случаен, доверия удостаивались люди идейно и политически близкие. С другой стороны, этот круг был достаточно широк для того, чтобы Андропов мог оценить остроту ситуации в стране, почувствовать угрозу для режима.

Дискуссия о свободе печати 27 июня превзошла все предшествующие как по количеству участников, так и по накалу страстей. В ряде выступлений был сделан шаг от поверхностной критики отдельных лиц и явлений к стремлению выявить системные пороки сталинского социализма. Правда, один из информаторов советского посольства, не греша против истины, заверял беседовавшего с ним дипломата в том, что никто из выступавших и "не помышлял" о свержении "народно-демократической власти", речь шла лишь о том, чтобы найти более гуманный вариант продвижения к социализму, и с такой же энергией, с какой устраивалась овация при упоминании Имре Надя, аудитория кричала "Да здравствует партия!". Эти уверения, однако, мало успокоили Андропова, который увидел в происходящем попытку подорвать существующую власть, а значит прямую угрозу советским интересам в Венгрии. В очередном донесении его выводы вполне определенны: органы государственной безопасности Венгрии "не проявляют должной решительности в борьбе против контрреволюционных элементов, которые стали вести себя недопустимо нагло". В такой позиции ему помогли укрепиться и события, происходившие в те же дни в Польше - познаньские беспорядки 28 июня.

Напутствия, полученные в Москве, придали Ракоши уверенности в борьбе с оппозицией. Происходят исключения из партии. Инициируется шумная кампания в прессе. Вместе с тем курс на ужесточение вызывал сильное противодействие, и не только в среде интеллигенции, но даже в партийном аппарате. На внеочередном пленуме едва ли не половина членов ЦК колебалась при обсуждении резолюции, осуждающей Кружок Петефи. Некоторые влиятельные партийцы высказывались открыто - по их мнению, такое решение разочарует партию, ждущую от своих лидеров, в первую очередь, самокритики. Оппозиционные настроения проникли и в среду пролетариата. На ряде предприятий, узнав о повышении норм выработки, рабочие угрожали забастовкой. Андропов в своих донесениях вновь и вновь упрекал венгров в недостаточной твердости. Но обстановка в стране уже настолько накалилась, а позиции Ракоши настолько ослабли, что он теперь едва ли мог при всем желании последовать совету албанского лидера Энвера Ходжи, который как-то, проезжая через Будапешт, предложил венгерским коллегам расстрелять ряд "контрреволюционеров", чтобы показать народу, что такое диктатура пролетариата.

В начале июля Андропов был ознакомлен с письмом бывшего шефа венгерской госбезопасности Габора Петера из тюрьмы с явным компроматом на Ракоши, который непосредственно руководил выбиванием показаний из политических заключенных, редактировал текст обвинительного заключения по делу Райка. Гере и некоторые другие влиятельные партийцы к этому времени в беседах с послом все более определенно выражали сомнения в целесообразности поддержки Ракоши Москвой. Венгерское руководство, говорил 11 июля Андропову И.Ковач, "связано в решении вопроса о тов. Ракоши советами, которые были даны тов. Сусловым", оно не хочет действовать вразрез мнению КПСС. Но обстановка за месяц изменилась и на предстоящем очередном пленуме вопрос о Ракоши после зачтения письма Петера может встать гораздо более остро, чем ожидалось в дни пребывания Суслова в Будапеште. Значит, нужен новый совет Москвы. Надо ли на пленуме, докладывая об итогах работы комиссии по делу Фаркаша, огласить письмо Петера? Что делать: пойти на обман пленума или поставить Ракоши в явно безвыходное положение? Ведь при существующем раскладе сил после оглашения письма на пленуме оставить Ракоши во главе партии будет невозможно, это окончательно подорвало бы влияние руководства. Андропов снова попытался уклониться от совета по существу дела. Как следует из его донесения, он в общем понимал, что письмо Петера было инициировано, чтобы осложнить положение Ракоши, лишившегося поддержки части своих соратников. Движимые инстинктом самосохранения, они, хотя и с оглядкой на Москву, но упорно и последовательно подготавливали уход первого секретаря, стараясь придать ему, по возможности, форму наименее болезненную для самих себя. По сути дела они пытались спустить конфликт на тормозах, чтобы избежать на пленуме ЦК открытого "бунта на корабле" со всякими непредвиденными последствиями. Как и подобало послу, Андропов по-прежнему руководствовался в своих оценках рекомендациями вышестоящего лица, в данном случае Суслова. Поэтому, подробно проинформировав Москву о содержании бесед с Гере и Ковачем, он не только не решился выступить с какими-либо собственными предложениями по вопросу, далеко выходившему за рамки его полномочий (даже намек посла на нецелесообразность дальнейшей поддержки Ракоши мог бы показаться наверху явным превышением им своих прерогатив, вмешательством "не в свое дело" и никак не мог бы понравиться в Кремле), но лишь повторил звучавший в прежних его донесениях вывод: "наши друзья до сих пор слабо реализуют данные им советы ... о проведении твердой линии в отношении враждебных элементов и демагогов". Венгерские товарищи, писал Андропов, идут к пленуму "без должной ясности и уверенности в успехе", у них нет "готовности решительно защищать точку зрения, принятую ими в связи с советами, высказанными тов. Сусловым". Они боятся повредить собственному положению, некоторыми руководят сугубо личные мотивы. "В связи с этим,- подводил итоги посол, продолжавший придерживаться совершенно однозначной позиции, - было бы крайне необходимо до пленума ЦК... в удобной форме еще раз высказать венгерским друзьям наши опасения относительно создавшейся внутриполитической обстановки, которая опасна не потому, что враги являются очень сильными, а главным образом тем, что Политбюро ЦК ВПТ, оказавшись перед фактом известного вражеского нажима, не проявляет должной уверенности и решительности в руководстве партией и страной".

Некоторые биографы Андропова, зная о его предельно жесткой позиции в связи с углублявшимся венгерским кризисом, акцентировали в его действиях момент выбора. Упорно делая ставку на Ракоши и формируя в таком духе мнение Москвы, посол, считают они, вел игру с неизбежным риском, ведь его установки шли вразрез генеральной линии XX съезда КПСС. На наш взгляд, этот риск не стоит преувеличивать: получив некоторое право на совещательный голос при выработке Москвой ее венгерской политики, посол придерживался мнения, соответствовавшего прежней, остававшейся пока еще в силе линии Кремля. Значительно больший риск заключался бы в попытке преодолеть инерцию, предложить принципиально новый подход.

Не может быть никакого спора лишь о том, на чьей стороне был Андропов. Все, что он делал и писал в те месяцы, вдребезги разбивает миф о человеке, который, поработав в Венгрии в период кризиса, стал сторонником либеральных реформ социализма. А миф этот из перестроечной публицистики конца 1980-х перекочевал в сегодняшний день. Люди более высокого ранга, выезжавшие летом 1956 г. в Венгрию (не только весьма либеральный по кремлевским меркам А.И.Микоян, но даже жесткий ортодокс М.А.Суслов), как правило, давали более умеренные оценки и рекомендации, в их докладных сильнее полутона. Правда, члены Президиума ЦК КПСС были значительно свободнее в суждениях, чем посол, сильнее связанный установками центра. Выход из острой ситуации Андропов видел не в поисках компромисса (чему не чужд был Микоян), напротив, в дальнейшем усилении пресса. И нагнетал обеспокоенность в Москве, драматизировал события (впрочем, не всегда без оснований), был при этом непримирим к любому "правому" уклону и постоянно упрекал венгерское руководство в слабости. Без этой постоянной величины, без "фактора Андропова" нельзя себе представить советскую политику в Венгрии в 1956 г.

Итак, к началу июля фигура Ракоши, вызывая острое раздражение в обществе, становится серьезной обузой для венгерского руководства. Усилия недавних соратников, чтобы избавиться от этого балласта, были видны и в Москве - под влиянием все новых и новых сообщений от Андропова беспокойство советских лидеров нарастало как снежный ком. В момент, когда, готовясь к пленуму, Гере и ряд его коллег все с большим нетерпением ждали из Кремля добро на отставку Ракоши, в Будапешт прибыл А.Микоян. Поначалу и он в соответствии с принятой линией призывал к более твердому руководству. Среди прочего это предполагало аресты "главарей враждебных элементов". Но изучив на месте ситуацию более детально, Микоян быстро откорректировал свою позицию. Он понял, что для сохранения советского влияния в Венгрии надо пойти на уступку тем, кто добивается удаления этого политика. Ведь Ракоши не только виновник репрессий, он - что важнее для Москвы - не способен вывести страну из перманентного кризиса.

Когда речь зашла о преемнике Ракоши, выбор при отсутствии третьей сильной кандидатуры предстояло делать фактически лишь между сталинистом Гере и умеренным реформатором Кадаром. Причем Москва была явно психологически не готова к тому, чтобы поставить во главе "братской" партии человека, прошедшего через репрессии - на нем продолжало лежать клеймо недоверия, и не столько из-за прежних мифических "проступков", послуживших в своей время основанием для ареста, сколько потому, что в нем видели человека, которого личная обида может подтолкнуть к непредсказуемым шагам. Пройдут еще долгие, полные драматизма месяцы, пока В.Гомулка и тот же Я.Кадар не завоюют делом доверие Кремля. А летом 1956 г. Микояну и его коллегам по Президиуму ЦК КПСС приходилось преодолевать психологический барьер, соглашаясь даже на избрание Кадара в Политбюро ЦК ВПТ. Выбор был сделан в пользу Гере. "Моя и Микояна вина, что Гере предлагали, а не Кадара. Поддались Гере", - посетует Хрущев на заседании Президиума ЦК КПСС вскоре после октябрьских событий в Венгрии. Избрание ближайшего соратника Ракоши означало максимальное сохранение преемственности прежнему курсу. Москва, несомненно, избавлялась от излишних беспокойств в связи с возможным слишком резким изменением политики ВПТ. В Кремле, однако, очень быстро поняли, что с избранием Гере была лишь приглушена, но отнюдь не разрешена проблема недоверия партийных низов к своему руководству. Да и Андропов уже через считанные дни после пленума был вынужден в донесении признать неоптимальность сделанного выбора: "Гере не пользуется должной популярностью среди широких партийных масс, сухость в обращении с людьми заставляет многих работников сдержанно принимать его кандидатуру". Июльский пленум, заметно обновив руководство, все же почти не снял остроты политических противоречий в Венгрии. Чем далее, тем более развитие событий подтверждало правоту авторитетного ветерана партии З.Ваша, заявившего в ходе обсуждения кандидатуры первого секретаря: если ранее перед партией стояла проблема Ракоши, то теперь будет стоять аналогичная проблема Гере.

Первые несколько недель после июльского пленума все-таки стали временем относительного затишья. Как в партии, так и в самом обществе преобладали настроения выжидания. В конце августа Андропов доносил в Москву о том, что внутриполитическая обстановка стала менее напряженной. Достигнутое равновесие, однако, не было устойчивым. 2 сентября, перед уходом в месячный отпуск и отъездом в СССР, Гере жаловался Андропову, что покидает страну без уверенности в том, что "все будет хорошо" - оппозиция хотя и притихла, но не сложила оружия, лишь изменила тактику, она восприняла решения пленума как первый шаг, ожидает дальнейших уступок. Отсутствие единства в партийном руководстве советский посол считал главным препятствием при проведении твердой линии в отношении оппозиции. Излишнюю уступчивость он готов был ставить в упрек даже такому одиозному сталинисту, как Ракоши.

С начала сентября оппозиция в самом деле активизируется. Видимо, тот совсем небольшой кредит доверия, который возник в обществе в результате июльского пленума, окончательно исчерпался. Встречаясь с советскими дипломатами, противники реформ выражали опасения в связи с происходящим. Речь шла о том, что на базе союза писателей и ряда органов столичной прессы формируется альтернативный идеологический центр. Ориентируясь на Имре Надя, он отличается наступательностью и согласованностью действий. Андропов как всегда незамедлительно информировал об услышанном МИД СССР.

Посольство все это время глубоко занимала проблема Имре Надя. С конца весны об исключенном из партии бывшем премьере упоминается в большинстве дипломатических донесений. В июле на Имре Надя пытался повлиять встречавшийся с ним за закрытыми дверями Микоян. Опальный премьер широко распространялся потом об этой встрече, подавая ее как "изменение отношения со стороны руководителей КПСС к нему, как полную его реабилитацию" и, более того, желание видеть его в центральных органах партии. На самом деле в Москве, как и в Будапеште, от Надя ждали самокритики. Но зная о своей популярности и чувствуя прочную опору в общественном мнении, он явно противился навязываемой ему логике действий и не хотел возвращаться в партию на условиях публичного покаяния во имя очередного подтверждения ее непогрешимости. Как и лидеры ВПТ, советское посольство видело в упорстве бывшего премьера покушение на "святаю святых" большевистской этики - единство партии, о чем с тревогой сообщало в Москву. Уступка Имре Надю считалась невозможной, так как могла бы повлечь за собой серьезное усиление "правых настроений" и даже возникновение фракционности в партии.

Внимательно наблюдая за развитием событий в "подотчетной" ему стране, посол весьма критически относился к тактике умиротворения. Он был встревожен тем, что выполнение обещаний, данных на пленуме, "наши друзья не сочетают с проведением твердой политики, обеспечивающей укрепление власти в стране, они очень нерешительно используют власть даже в таких случаях, где это совершенно необходимо". Пользуясь нерешительностью руководства, "враждебные элементы", поначалу потерявшие почву под ногами, инспирируют все новые требования. Линия на умиротворение, по мнению Андропова, "в течение некоторого времени действительно позволит нашим друзьям избежать столкновений с оппозиционными элементами, но в своей основе она является неправильной и опасной, поскольку она может привести венгерских товарищей к сползанию с позиций марксизма-ленинизма". В сложившихся условиях, напротив, "было бы особенно важным продемонстрировать твердость партийной линии, крепость государственной власти". Как всегда крайне жесткая позиция посла строилась на явных противоречиях. Андропов был недалек от истины, когда замечал, что одна из главных причин неуверенности и непоследовательности "венгерских товарищей" кроется в отсутствии должного авторитета партии и власти. Между тем, ужесточение политики никак не могло вести к повышению авторитета. К осени 1956 г. руководство ВПТ оказалось в ситуации, когда в одинаковой мере пагубной для него была любая из двух альтернатив - идти на новые уступки, упуская власть из рук, и завинчивать гайки, еще более усиливая напряженность в обществе. Один из партийных функционеров, беседовавший с советским дипломатом 13 сентября, уже мог с полным на то основанием констатировать: обстановка в стране стала настолько напряженной, что уже не отличается от той, что была до пленума.

Круг общения сотрудников посольства по-прежнему, как правило, ограничивался противниками реформ, которые, опасаясь за собственное положение, оценивали происходящее все более панически. Критика Политбюро за нерешительность и уступчивость всегда находила понимание Андропова и его подчиненных. Особенно беспокоили посла острые публикации в венгерской прессе. "На средства, сэкономленные недоеданием рабочих", содержатся многочисленные показные учреждения, "не делающие абсолютно ничего полезного", говорилось в одной из статей. Андропов, увидев в этой публикации "прямой призыв к выражению недовольства", назвал тон подобных статей "явно угрожающим", а методы написания "провокационными".

Важным психологическим рубежом в противостоянии народа и власти стало перезахоронение останков Ласло Райка и его товарищей 6 октября - народ впервые вышел на улицы, почувствовав в себе достаточно сил для открытого протеста. Чрезвычайное значение этого события не укрылось от советского посольства. После перезахоронения Райка "было очевидно, что решающая схватка не за горами и что вопросы будут решаться теперь не в кабинетах, а на улицах", - вспоминает Крючков.

Гере, вернувшийся в Венгрию уже в октябре, с озабоченностью говорил 12 октября Андропову о том, что положение в стране значительно острее, чем он ожидал: недовольство выражает не только интеллигенция, но и рабочий класс, не говоря уже о крестьянстве, которое заметно волнуется, требуя во многих местах роспуска кооперативов. Партийный лидер в беседе с послом впервые был вынужден признать: власть постепенно выпадает из рук, ибо "создалась такая обстановка, при которой Политбюро не может в ряде случаев влиять на решение вопросов". Это касалось и позиции партийной прессы. Прогнозируя дальнейший ход событий, Гере заметил: через некоторое время Надя, вероятно, придется взять в руководство партии и страны, где он окажется хозяином положения. "В случае, если Надь получит возможность осуществить свою политику (а такая опасность в данное время имеется), в Венгрии в ближайшем будущем могут произойти такие изменения, в результате которых ее общественный и государственный строй будут походить на социалистический еще менее, чем это имеет место в Югославии". Ни лидер венгерской компартии, ни высокопоставленный советский дипломат не придавали, как видим, слишком серьезного значения фразеологии XX съезда КПСС о многообразии путей к социализму. Социализм они по-прежнему по сути дела отождествляли с эталонной советской моделью, любые отступления от которой расценивались как антисоциалистические проявления.

По итогам беседы с Гере Андропов лишь утвердился в своем мнении о причинах обострения обстановки. По представлениям посла, "нерешительность Политбюро и ряд беспринципных уступок, которые оно делало без всякого политического выигрыша, сильно расшатали положение венгерского руководства, а похороны останков Райка еще больше способствовали этому".

Через два дня после беседы Андропова с Гере советского посла посетил член ЦК ВПТ Золтан Ваш. Посольство почти не имело прямых контактов со сторонниками Имре Надя, беседа с Вашем в своем роде уникальна. Один из старейших и влиятельнейших членов партии, долгие годы проведший в хортистских застенках и выпущенный в 1940 г. на свободу вместе с Ракоши (согласно известной версии, в обмен на трофейные знамена венгерской революционной армии 1848-1849 гг.), откровенно высказал Андропову свое мнение: бесперспективна та политика, которая упорно делает ставку на людей, не пользующихся поддержкой в обществе. "Ваш считает, что наступило время, когда член ЦК должен выбирать, с кем ему идти. Лично он, Ваш, решил, что пойдет с Надем", который в самом ближайшем будущем возглавит партию и правительство на том посту, который сам для себя выберет. Надь, по мнению Ваша, имеет ясную программу действий, чтобы вывести страну из кризиса, но самое главное, обладает поддержкой народа, без чего невозможна прочная власть. Ваш не был согласен с Андроповым в том, что Надь - это "антисоветски настроенный человек". Однако ветеран ВПТ охотно признал, что тот хочет строить социализм по-своему, "по-венгерски, а не по-советски". Для Андропова построение социализма "по-венгерски" означало не только отход от образцовой модели, но прежде всего ослабление советского влияния в стране. Он направил в Москву телеграмму, в которой охарактеризовал своего собеседника как человека с "крайне правыми настроениями". При всей предвзятости своих позиций Андропов все-таки (как впрочем, вся Венгрия) верно предвидел перспективы: "Если наши друзья будут и дальше вести такую же непротивленческую политику, появление Надя Имре, как руководителя партии и страны, представляется делом вполне возможным", -- отмечал он 12 октября, за два дня до формального восстановления И.Надя в партии и за одиннадцать дней до начала восстания.

В полдень 23 октября, за два часа до начала демонстрации, переросшей вечером в вооруженное восстание, Андропов отправляет в МИД телеграмму. "Оппозиционеры и реакция", писал он, активно подготавливают "перенесение борьбы на улицу". В который уже раз отметив "растерянность венгерских товарищей", потерю ими "уверенности в том, что из создавшихся затруднений еще можно выйти", посол сделал предположение, что в сложившейся обстановке "венгерские товарищи вряд ли смогут сами начать действовать смело и решительно без помощи им в этом деле". Телеграмма Андропова была получена на Смоленской площади в 12.30, а к 15.20 расшифрована, отпечатана и разослана членам Президиума ЦК КПСС, собиравшимся поздно вечером на заседание.

Все предшествующие месяцы донесения Андропова упорно и целенаправленно формировали в сознании советских лидеров образ контрреволюции, наступающей в Венгрии. Под влиянием информации, поступавшей из посольства, в Кремле отдавали себе отчет в серьезности положения. Существовало, правда, и мнение, что посол "перегибает", чересчур нагнетает страсти. Столь мощного взрыва народного негодования, конечно же, не ожидали.

В первые часы восстания Гере пытался выяснить, можно ли навести порядок с помощью советских войск, дислоцированных в Венгрии. Андропов живо откликнулся на обращение венгерского лидера. Еще в первой половине дня он беседовал по телефону с командующим Особым корпусом советских войск в Венгрии генерал-лейтенантом П.Лащенко, говорил о чрезвычайности ситуации, настаивал на приведении войск в полную боевую готовность. Около 19 часов, когда масштабы манифестации переросли любые ранее мыслимые пределы, посол старается убедить генерала отдать приказ о вступлении военных частей в Будапешт - прежде всего в целях демонстрации силы. Командование Особого корпуса было хорошо информировано о ситуации в стране, о нарастании оппозиционных выступлений. Оно знало об этом не в последнюю очередь от Андропова. Посол неоднократно выступал перед командным составом, призывал к усилению бдительности, при этом предупреждал, что венгерское руководство может обратиться к советским частям за помощью. "Теперь, через много лет, мне кажется, что некоторые инициативы в оказании помощи венгерскому правительству исходили именно от Ю.В.Андропова",- вспоминал в середине 1990-х годов генерал-лейтенант Е.И. Малашенко, в 1956 г. 32-летний полковник, и.о. начальника штаба Особого корпуса.

Таким образом, генерал Лащенко мог ожидать, что ему придется участвовать в операциях по подавлению внутренней оппозиции. Но когда вечером 23 октября Андропов предложил командующему Особым корпусом ввести в столицу воинские части, генерал, не имевший соответствующего приказа от министра обороны Г.К. Жукова, ответил отказом. Впрочем, приказ из Москвы поступил через считанные часы. Вступление советских танков в Будапешт к утру 24 октября вызвало всплеск патриотических настроений, сотни людей с оружием в руках выступили в защиту национального суверенитета Венгрии.

В дни революции и в первые недели после ее подавления, когда советскую политику в Венгрии проводило уже не посольство, Андропов продолжал находиться на переднем крае событий, выступая советником выезжавших в Будапешт А.Микояна, М.Суслова, Г.Маленкова, председателя КГБ И.Серова. 1 ноября премьер-министр И.Надь вручил советскому послу ноту с протестом против военных передвижений, происходивших без разрешения венгерской стороны. Не получив от Андропова удовлетворительных объяснений, венгерское правительство постановило о выходе страны из Организации Варшавского договора, превращении ее в нейтральное государство, обращении в ООН с просьбой о помощи в защите своего нейтралитета. Эта мера, однако, не слишком повлияла на дальнейший ход событий, поскольку еще накануне, 31 октября, в Кремле было принято принципиальное решение о новом военном вмешательстве. Предстояло устранить "ненадежное" правительство Имре Надя и сформировать новое, полностью контролируемое Москвой. Действуя "железной рукой", оно предотвратило бы утрату власти коммунистами.

В ночь с 3 на 4 ноября Андропов участвовал в переговорах о выводе советских войск с территории Венгрии. Они проходили по настоянию правительства И.Надя на военной базе в Текеле и завершились арестом членов венгерской делегации. Эту акцию осуществил непосредственно председатель КГБ И.А. Серов. Более месяца он почти безвыездно находился в Венгрии и руководил всеми действиями по "изъятию контрреволюционного элемента" (как формулировалось в его докладных в Президиум ЦК).

Образованное в Москве в начале ноября правительство Я.Кадара в первые дни существовало лишь фиктивно, собраться вместе в Будапеште его министры смогли лишь 7 ноября. До тех пор чьи бы то ни было попытки "найти представителей нового правительства для того, чтобы получить от них необходимые указания", оказывались безрезультатными, о чем Андропов сообщал в Москву. И после того, как члены нового кабинета прибыли в Будапешт в советском бронетранспортере, от внимания посла не укрылось, в каком безвоздушном пространстве действовало правительство. Андропов посетил кабинет Кадара в здании парламента 8 ноября, в 11 часов дня, то есть в самое рабочее время. "Несмотря на это, в огромном здании парламента было совершенно безлюдно; кроме 6 министров и наших солдат, там никого не было". Правда, посол, живший мифом о непоколебимом единстве партии и народа, склонен был объяснять это тем обстоятельством, "что наши друзья все еще не смогли связаться с активом и работают пока еще в отрыве от него".

В месяцы консолидации новой власти позиция посла оставалась столь же жесткой. Во время переправки около 1000 арестованных молодых венгров на территорию СССР, в Закарпатскую Украину, из железнодорожного эшелона заключенные сумели передать "на волю" записки о том, что их собираются этапировать в Сибирь. Слухи об этом не без влияния западных радиостанций широко распространились среди населения. Это забеспокоило новых венгерских лидеров Я.Кадара и Ф.Мюнниха, 14 ноября прямо заявивших И.Серову и Ю.Андропову, что не одобряют подобных действий, ибо они ведут к усилению напряженности в стране. В ответ на это были приняты меры по обеспечению большей секретности - речь шла, в частности, об отправке заключенных "на закрытых автомашинах под усиленным конвоем". Жесткость обращения с "классовым врагом" довольно разительно контрастировала со сдержанной, внешне тактичной манерой общения Андропова со своими венгерскими собеседниками, производившей в общем благоприятное впечатление на них: можно сослаться хотя бы на отзыв Ш.Копачи, осенью 1956 г. начальника будапештской полиции, приказавшего передать повстанцам имевшееся в его распоряжении оружие и приговоренного за это к пожизненному заключению. Выйдя по амнистии на свободу в 1960-е годы, он вспоминал, что при встрече с ним Андропов казался человеком демократических настроений, сторонником реформ. Образ "жандарма в смокинге" применительно к Андропову вообще оказался в Венгрии довольно живучим.

Ко всему вышесказанному нелишне добавить: в дни драматических октябрьских событий, когда советское посольство - и это понятно - работало в крайне напряженном ритме, Андропов не раз оказывался в ситуации, когда его жизни всерьез угрожала опасность: вооруженные повстанцы (а среди них были не только сознательные патриоты, но и люмпены, включая выпущенных из тюрем уголовников), обстреливали машину советского посла, стреляли в окна зданий дипломатического корпуса. Если вдруг "возникала опасная ситуация, - вспоминает В.Крючков, - он никогда не терял головы, не лез напролом, но и не сдавал без боя свои позиции. Может быть, именно поэтому его сослуживцы всегда чувствовали себя с ним как за каменной стеной, никогда не впадали в панику, даже когда в силу каких-то обстоятельств Андропов делал ошибочный шаг". Более дорогого стоит, однако, отзыв не сослуживца Андропова, а его непримиримого врага генерала Белы Кирая, заочно приговоренного к смертной казни военного руководителя венгерского восстания, а в годы эмиграции профессора военной истории в престижных американских университетах. Андропов, считает Кирай, проявлял значительное мужество, приезжая на машине в здание парламента для встречи с Имре Надем, когда советские войска продвигались вглубь страны. "Он находился в страшной опасности. С ним могли расправиться прямо на улице самосудом".

Нельзя забывать и о том, что 1956 г. и венгерские события омрачили жизнь Андропова неприятностями личного плана. Его жена так никогда и не оправилась полностью от нервной болезни, полученной в дни "будапештской осени".

Впрочем, для Андропова "венгерская трагедия" стала не только началом болезни жены, но прежде всего прекрасным трамплином для головокружительного карьерного взлета. Отличившийся в Венгрии посол уже в начале 1957 г. пошел на повышение, возглавив созданный специально под него отдел ЦК КПСС, ведавший отношениями с компартиями социалистических стран. Через несколько месяцев ему пришлось принять участие в фабрикации судебного процесса по делу Имре Надя, которого обвиняли в организации заговора, направленного на свержение народно-демократического строя. Советская сторона, представленная Андроповым, генеральным прокурором СССР Р.Руденко и заместителем председателя КГБ П.Ивашутиным, ознакомилась с составленным в МВД ВНР проектом обвинительного заключения. Она сочла его в основном приемлемым, хотя и нуждающимся в доработке (в частности, усилении тех фрагментов, где речь шла о связях И.Надя с Западом, участии западных спецслужб "в подготовке и проведении контрреволюционного мятежа"). Чтобы не создавать Венгрии излишних осложнений на предстоявшей осенью сессии ООН (а венгерский вопрос не сходил с повестки дня ООН до 1962 г.), закрытый судебный процесс решено было отложить до окончания этой сессии. Позже возникали новые обстоятельства, заставлявшие снова откладывать этот процесс. Смертный приговор бывшему премьер-министру Венгрии, шокировавший мировое общественное мнение, был вынесен в июне 1958 г. К этому времени зав. отделом ЦК Ю.В. Андропова уже больше занимал не венгерский, а югославский вопрос - новая программа СКЮ была объявлена в СССР ревизионистской. Тито никак не могли простить "особой позиции" во время венгерских событий.

Итак, подведем итоги: все месяцы, что длился венгерский кризис, Ю.В. Андропов и его подчиненные последовательно отстаивали позиции охранительных, контрреформаторских сил. Именно в них они видели главный гарант обеспечения интересов СССР в Венгрии. Выезжавшим в Будапешт партийным эмиссарам иной раз даже приходилось корректировать линию посольства в направлении несколько большей гибкости (Суслову в вопросе об избрании Кадара в Политбюро, Микояну, когда речь шла о поддержке Ракоши). Это, однако, не означало, что в центре были недовольны деятельностью посла. Андропов хорошо справлялся с отведенной ему ролью информатора и аналитика происходящего в Венгрии, его советы неизменно учитывались при принятии в Кремле решений по венгерским вопросам. Судя по известным отзывам, но главное, по дальнейшей карьере Андропова, его работа в Венгрии вполне отвечала тем требованиям, которые руководство КПСС предъявляло послам в меняющейся непростой обстановке. В частности, исключительная бдительность советского посла в Будапеште и его нетерпимое отношение к любым попыткам пойти дальше дозволенного в толковании идей XX съезда воспринимались с неизменным одобрением. Характерен отзыв Н.С. Хрущева, относящийся к концу 1960-х годов: "Советским послом в Венгрии был тогда Андропов. С посольскими делами он справлялся хорошо и отлично разбирался в других событиях. Он докладывал нам обо всем со знанием местной обстановки и давал полезные советы, вытекавшие из сложившейся ситуации". Донесения Андропова не просто служили источником информации, они стали важным фактором формирования советской политики в Венгрии.

Наперекор широко распространившимся мифам (они были озвучены в воспоминаниях некоторых его соратников и телефильмах) осмелимся утверждать: приобретенный Андроповым в Венгрии жизненный опыт не только не пробудил в нем интереса к глубинным, системным реформам социализма, напротив, лишь укрепил в его сознании и без того глубоко укорененный антилибералистский и антиреформаторский настрой. Кстати, это готовы признать и некоторые из сослуживцев Андропова по аппарату ЦК, склонных к его идеализации. "С 1956 годом связан и определенный "венгерский комплекс" Андропова. Он всегда с большой настороженностью, даже подозрительностью относился к таким явлениям в социалистических странах, которые не укладывались в советский образец", - пишет Ф.М. Бурлацкий. Известно, с каким раздражением воспринял курировавший связи с соцстранами секретарь ЦК Ю.В. Андропов неожиданное увлечение Н.С. Хрущева югославским опытом после поездки по Югославии в августе 1963 г. Полученные указания об изучении югославской экономической модели в целях заимствования каких-нибудь ее элементов саботировались вплоть до отставки Хрущева в октябре 1964 г. Можно напомнить и о крайне жесткой позиции председателя КГБ Ю.Андропова в августе 1968 г., когда советское руководство обсуждало вопрос о военном вмешательстве в Чехословакии. Правда, в 1981 г. тому же Андропову, по компетентному свидетельству ответственного работника соответствующего отдела ЦК (а позже посла России в Венгрии В.Мусатова), хватило здравого смысла не поддержать идею военного вмешательства в Польше. Лимит военных решений в европейских социалистических странах уже исчерпан, говорил он, а потому надо искать политические средства. Война в Афганистане уже шла, не предвещая скорого и успешного окончания. Развязанный одновременно вооруженный конфликт в Польше, учитывая численность и боеспособность Войска Польского и общественные настроения в этой стране, мог иметь самые роковые (скорее в плане внутренней политики) последствия для СССР, и в Москве это поняли.

Ю.В. Андропов обладал достаточным интеллектом для того, чтобы корректировать тактику, исходя из неоправдавшихся или не полностью оправдавшихся решений. Что ни в коей мере не меняло, конечно, его принципиальных позиций: истинные реформы социализма, как он их видел, были неотделимы от "завинчивания гаек", преодоления идеологической разболтанности, расхлябанности, борьбы за дисциплину, против материальных "излишеств", порочащих честь членов ленинской партии, и т.д. Что же касается венгерского синдрома, то он сыграл немалую роль во всей последующей, как внешнеполитической, так и внутриполитической (борьба с инакомыслием) деятельности одной из наиболее крупных фигур в кремлевской элите 1960-1980-х годов, чье политическое наследие сегодня (тому есть много симптомов) все более оказывается востребованным элитой постсоветской России.

Обсудить