Мировые центры силы. Часть вторая

Эволюция формаций-2: Как это происходило и происходит в мировой истории

Общемировой переход от доиндустриальной формации к индустриальной, начавшийся в очередной раз примерно пятьсот-шестьсот лет назад, идет очень сложно и неровно, с прорывами, и с отступлениями, и далеко не завершен ещё и в наши дни. Проблема в том, что индустриальная формация очень изменчива и динамична, в отличие от доиндустриальной, статичной по самой своей сути. В индустриальной формации все обстоит как в "Алисе в стране чудес", когда Алисе, даже для того, чтобы просто оставаться на месте, надо было бежать изо всех сил, а чтобы куда-то попасть, приходилось бежать "по меньшей мере, вдвое быстрее".

В любом случае, переход от доиндустриальной к индустриальной формации, даже в рамках одной страны, или группы стран - это очень длительный процесс, включающий и периоды мирного развития, и военные конфликты, и революции. Обе мировые войны 20 века, как, впрочем, и практически все войны и все революции последних пяти веков были, по сути, составными частями этого процесса, который, повторяю, далеко ещё не завершен.

Чтобы понять суть происходящего, взглянем на ранние попытки перехода к индустриальной формации - и на то, как они терпели поражение.

В Древнем Риме, развитие товарного производства и усиле­ние влияния товарно-денежных отношений, воз­можное в ту эпоху лишь на относительно огра­ниченной территории, породило из аграрной монархии римскую Республику. Обратившись к более ранним республикам - к греческим полисам, нетрудно уловить здесь общую закономерность. Республиканская фор­ма правления всегда возникает как прямое следствие развития товарного производства и расширения сферы товарно-денежных отношений. В дальнейшем, в том случае, если экономика и далее развивается в том же направлении, а не впадает в стагнацию на каком-то этапе, это приводит к формированию рынка капи­тала, который складывается по мере падения ссудного процента. Интересующихся подробностями, я отсылаю к "Капиталу" Маркса, где эти вопросы исследованы безупречно.

Такая связь экономики и социального устройства верна для всех эпох. Подчеркну ещё раз, что понятия "гражданин" и "собственник" при переходе к индустриальной формации быстро сближаются по смыслу, в пределе становясь синонимами: все гражданские права в рамках уже сформировавшейся индустриальной формации основаны только на праве собственности, и не может быть полноправного гражданина, собственностью не обладающего.

Но вернемся к Древнему Риму. Став, в силу высокого технологического развития, доминирующим игроком в доступной ей части мира, Римская Республика начала рас­ширяться территориально. Но, по причине слабого развития технологий и несовершенства коммуникаций той эпохи, её территориальное расширение опережало рост товарного производ­ства, тем более - производства, объединенного в единую экономическую систему. Это породило обратный процесс: падение роли товарно-денежных отношений, рост ссудно­го процента - и исчезновение рынка капитала, а следом за этим - вынужденное усиление внерыноч­ных механизмов регулирования. Непосредственным проявлением этого стали такие знако­мые и нам явления, как «падение нравов», «борьба с роскошью», растущая коррупция в среде чиновников, получавших все большую власть, безуспешная борьба с этой коррупцией, а затем и её легализации в рамках делегирования полномочий. Началось разорение мелких предпринимателей, выросла социальная напряженность, роль военной силы во внешней и внутренней политике возрастала, а способность экономических факто­ров выступать как непосредственные регулято­ры - снижалась. Все это, вместе взятое, привело к постепенному, в несколько этапов, упразднению республиканской формы правления. Дальней­шее расширение Рима, уже в качестве Римской Империи, было основано, в первую очередь, на вертикальных связях и проходило в рамках доиндустриальной формации. Тем не менее, имперский центр какое-то время ещё сохранял по инерции, свойственной процессам в уже описанном треугольнике экономика-формация-культура, многие черты индустриальной формации. Благодаря этому, Рим и удерживал технологическое первенство, что обеспечивало ему сохранение силового, то есть, доиндустриального превосходства над своими соседями. Но с течением времени, в силу естественных процессов затухания в указанном треугольнике, индустриальная составляющая, мало-помалу сошла на нет. С ней окончилось и превосходство Рима.

Как видим, пределы роста индустриальной системы были об­условлены, в первую очередь, уровнем разви­тия коммуникаций. Выход за рамки этих пределов, сопровождавшийся снижением реальной власти Рима в провинциях, и укреплением власти на ме­стах, и вызвал, в итоге, сначала доиндустриальный откат, а затем и распад Империи.

Вернемся теперь в наши дни. Механизм перехода между формациями остается всё тем же: при достижении некоторого критического уровня развития экономики, в обществе начинают развиваться горизонтальные связи, основанные на движении капитала. Эти связи начинают конкурировать с уже существующими вертикальными связями, в основе которых лежит вассалитет, в том или ином его виде. Борьба между двумя конкурирующими системами управления идет всеми возможными способами, с использованием как административных, так и экономических рычагов, доходя в периоды обострения и до прямых военных конфликтов. Иными словами, в течение очень продолжительного времени в обществе одновременно и параллельно друг с другом существуют сразу две соперничающие формации, каждая с присущим ей набором социально-экономических классов - то есть групп населения, занимающих определенное место в пределах экономических, социальных и культурных институтов, характерных для данного общества. Доиндустриальная формация представлена сеньорами и юнитами, состоящими друг с другом в вассальных отношениях, индустриальная формация - буржуа и пролетариями, чьи отношении основаны на движении капитала и продаже труда.

На практике все обстоит ещё сложнее. Во-первых, все классы из разных формаций, существующие в таком переходном обществе, взаимодействуют друг с другом ещё и на социально-культурном уровне, что порождает иной раз очень неожиданные союзы. Во-вторых, значительная часть такого переходного общества существует одновременно в двух экономических системах, когда одно и то же лицо включено как в доиндустриальные, так и в индустриальные экономические отношения. Однако, любое такое лицо, пусть даже и ведущее "двойную" экономическую жизнь неизбежно оказывается наиболее успешно в какой-то одной из двух формаций: как сеньор или юнит - либо, как буржуа или пролетарий. И совершенно естественно, что такое лицо всегда будет выступать сторонником того порядка и той системы отношений к которой оно адаптировано наилучшим образом. Ведь далеко не каждый сеньор будет успешен - да и просто будет чувствовать себя комфортно в роли буржуа. Далеко не каждый юнит сумеет успешно продавать свой труд как пролетарий - это требует совсем иного уровня ответственности, самостоятельности и инициативности. Но верно и обратное: не все буржуа готовы к роли сеньоров (впрочем, тут немного особый случай, и мы его ещё коснемся, рассматривая Европу до 1914 года) и не все пролетарии согласятся на жизнь юнитов, означающую для них существенное ограничение ставших уже привычными для них каждодневных прав и свобод.

Взглянем теперь на жизнь человека в доиндустриальной и индустриальной формациях со "шкурной" точки зрения - и попытаемся с этой позиции сравнить плюсы и минусы этих формаций. Доиндустриальная формация минимизирует, в целом, возможности личного роста и личные свободы - но одновременно обеспечивает более предсказуемую жизнь. Она четко прописывает коридор возможностей и уменьшает число ситуаций, когда человеку необходимо принимать самостоятельные решения, зачастую исходя из неполных данных, и с большими потерями в случае возможной ошибки. В свою очередь, в индустриальной формации больше возможностей, но вместе с ними больше и неопределенностей, больше рисков и личной ответственности. Это куда более "взрослый" мир, где каждый заботится о себе сам, и сам защищает свои права. В этом мире нет вышестоящего сеньора, покровителя, "крестного отца". Здесь все в равной мере лично отвественны за свои действия, решения - и, в конечном счете, за свою судьбу.

Очевидно, что далеко не все люди, воспитанные и сформировавшиеся в рамках доиндустриальной формации будут согласны по доброй воле жить в условиях формации индустриальной. Разумеется, наблюдая за жизнью в ней издали, они будут завидовать тем возможностям, которые она дает своим обитателям: разнообразию товаров и услуг, личным свободам и т.п. Но оказавшись в условиях переходного общества, эти же люди, ещё вчера завистливо косившиеся на соседей, быстро поймут, что за все это великолепие им придется платить очень высокую цену. Более того, переходное общество, в котором социальные институты индустриальной формации ещё только формируются, предъявляет к представителям новых классов, к пролетариям и буржуа, повышенные, даже по сравнению с устоявшейся индустриальной формацией, гражданские требования. Им предстоит отстаивать свои права (вытекающие, как мы помним из единственного, основополагающего права индустриальной формации: неприкосновенности частной собственности) в борьбе против старого мира, который на эти права будет постоянно посягать. Нет, не по врожденному злодейству, а по самому своему устройству, исключающему существование этих прав. Такая борьба далеко не проста, она требует смелости, социальной активности, мобильности - а её участники подвергаются вполне реальной опасности. Прибавьте к этому необходимость адаптации к новым экономическим условиям и новым правилам игры - что тоже потребует перечисленных выше качеств, и тоже сопряжено с рисками. Как следствие, на защиту старых порядков очень быстро встанет не кучка "бывших" - функционеров старого режима, а огромная масса людей. Далеко не все они будут выходцами из среды сеньоров. Напротив, большинство из них составят именно юниты, те, кого принято называть "простым народом", поскольку в переходной период именно они будут более, чем кто бы то ни было, уязвимы и обездолены. Это полностью подтверждается всем известным историческим опытом: основную массу защитников доиндустриальной формации в переходные эпохи всегда составляют именно юниты, столкнувшиеся с угрозой исчезновения той экономической и социальной основы, которая обеспечивала существование их класса. Более того, сплошь и рядом в защиту старых порядков выступает даже численно большая часть "простого народа"!

Сам же формационный переход напоминает кристаллизацию в пересыщенном растворе: вроде бы и концентрация уже запредельная, а без толчка извне кристаллизация не начинается. Если доиндустриальный анклав существует в относительной изоляции, или в окружении других таких же доиндустриальных анклавов, то для начала перехода к индустриальной формации всегда нужен дополнительный толчок.

В Европе таким толчком послужило победное завершение испанской Реконкисты. Представьте ситуацию: полтысячелетия непрерывной войны, заточенные под эту войну экономика, общественное сознание, социальная иерархия - словом, решительно вся жизнь нескольких поколений подчинена одной идее - изгнанию мавров. И вот, победа одержана, войска вышли на намеченные рубежи - и что теперь прикажете дальше делать с обществом, которое за пять веков уже не мыслит иной жизни? Куда направить его энергию? Чем занять десятки тысяч людей, если они на протяжении нескольких поколений только воевали - и ничего больше не умеют, да и не хотят уметь? Известно, чем: отправить их осваивать Новый Свет. А там уже приток товаров и ресурсов из новых территорий плюс технический прогресс, без которого наладить постоянную коммуникацию через океаны было бы невозможно, мало-помалу сделал переход к индустриальной формации неизбежным: слишком много оказалось в обществе людей, которые не вписывались в жестко регламентированный мир доиндустриальной формации. В итоге, довольно быстро, всего-то за триста лет, после какой-нибудь сотни войн, десятка революций, двух церковных реформаций - ну и ещё много чего там было, уже по мелочи, дела, хоть и со скрипом, сдвинулись с мертвой точки. Не везде, конечно, а в сравнительно небольшой группе стран, где новая формация мало-помалу укреплялась ещё лет 200. И только к началу 20 века индустриальная формация стала всерьез претендовать на то, чтобы стать ведущей в Западной Европе и распространить свое влияние на весь мир.

А до начала 20 века Европа оставалась обществом, построенным, в значительной степени, на принципах вассалитета - видоизмененных, редуцированных до традиции почтения к родовой аристократии, но, тем не менее, сохранявших за собой огромное влияние. Лишившись прямой опоры на закон, дворянство удерживало приоритетные позиции, обладая влиянием, далеко превосходившим его численность, способности, экономические возможности и вклад в общественную жизнь. Европа 18-19 веков - яркий пример переходной формации. Высшие слои дворянства и буржуазии перемешались, знать обуржуазилась, а буржуазия украсила себя реликтами феодализма - и, что более важно, в значительной степени усвоила и взяла на вооружение его методы управления.

В итоге, вплоть до 1914 года доиндустриальные элементы общественного устройства представляли собой не остатки исчезающего прошлого, а живые и полнокровные структуры европейской жизни. Дворяне на государственной службе и земельные магнаты хорошо приспособились к изменившимся временам: первые за счет того, что даже не имевшие дворянских корней новые кадры чиновников успешно воспитывались ими в духе «благородных традиций», вторые - научившись успешно хозяйствовать, сочетая доиндустриальные методы управления с индустриальными методами ведения бизнеса. Дворянство овладело искусством использовать связи в политических и административных сферах для защиты собственных интересов, в том числе и за счет рядовых налогоплательщиков. "Обуржуазивание" старых элит в ту эпоху носило весьма условный характер. Скорее, напротив - старые элиты, проявив необычайную способность усваивать и использовать новые идеи и способы действия, успешно защищали от изменений свой традиционный статус, нравы и мировоззрение.

Де-факто это позволило доиндустриальной формации занять прочную оборону в области культуры, надолго пережив свое юридическое и экономическое исчезновение. Хотя связанные между собой поместное и служилое дворянство и сохранили экономические позиции преимущественно в относительно консервативном сельскохозяйственном секторе, они, тем не менее, не утратили господствующей роли в социальной и культурной жизни Европы в целом. Дворянство продолжало, и вполне успешно, навязывать обществу свои ценности, научившись превращать культурное влияние в политическую власть. Эту власть они затем использовали для укрепления старых экономических порядков и своего господствующего положения, довольно успешно блокируя влияние растущей, но все еще слабой в административном, культурном и идейном плане промышленной буржуазии, хотя постепенное падение экономической роли аграрного сектора мало-помалу подтачивало материальную базу их доминирования.

Более того, начиная с 1870-х годов, старые элиты Европы перешли от обороны к успешному контрнаступлению против торгово-промышленной рыночной экономики и конституционной системы правления. А после 1900 года Европа пережила еще одну волну «аристократической реакции», организованную крупными землевладельцами, которые, видя, что ослабление аграрной составляющей экономической базы ведет к падению их социального и политического статуса, выстроили новую линию обороны, усилив свою политическую власть.

Но не только буржуазия подвергалась идеологическому влиянию доиндустриальных классов. Формирование пролетариата - второго класса индустриальной формации проходило в сходных условиях. Консервативная субкультура доиндустриальных юнитов оказала сильнейшее влияние на индустриальный пролетариат, особенно на начальном этапе его формирования.

На примере истории европейских революций можно проследить, насколько сложную и запутанную конфигурацию идей и конфликтов создает в обществе переходного периода такого рода межформационное влияние. Эта путаница ввела в заблуждение даже Маркса и Энгельса, которые, увидев в конфликте двух классов, пролетариата и буржуазии, одну из главных сил, ведущих к развитию индустриальной формации - что было совершенно справедливо, не сумели правильно экстраполировать историческое развитие этого конфликта. Основоположники марксизма пришли к принципиально неверному выводу том, что пролетариат, якобы, является потенциальным могильщиком капитализма. Абсурдность этого вывода очевидна даже при беглом методологическом анализе с позиций диалектического материализма, на котором, собственно, и основан марксистский подход. Но Маркс и Энгельс в этом случае поддались эмоциям. Они пошли на поводу у своего личного отношения к неприглядным реалиям европейского капитализма 19 века, что по-человечески понятно, но недопустимо для объективного исследователя. В итоге, это привело их под влияние расхожих мнений, господствовавших тогда в кругах европейских поборников социальной справедливости.

В действительности, большая часть европейских социальных конфликтов вовсе не была восстанием пролетариата против буржуазного угнетения, как это истолковано в марксизме. Европейский капитализм той эпохи, и весь её социальный фон, подвергались, как уже было сказано, сильнейшему влиянию сторонников и идеологов доиндустриальной формации. Как следствие, эти конфликты были, по сути своей, борьбой не двух, а четырех сил, четырех классов принадлежащих к двум формациям. Каждый из них стремился решить две задачи. Во-первых, закрепить ту формацию, к которой он принадлежал, то есть, совокупность тех порядков, в который он мог выжить как класс, как сообщество людей, сложившееся и существующее только во вполне определенных социально-экономических условиях, и к этим условиям наилучшим образом адаптированное. Во-вторых, улучшить и упрочить свое положение в рамках этих порядков.

Буржуазия выступала за неприкосновенность частной собственности - и это было межформационной борьбой, борьбой за индустриальную формацию и против формации доиндустриальной. Одновременно буржуазия вела борьбу за получение преимущественных позиций при покупке труда пролетариев. Эта борьба уже шла в рамках индустриальной формации – внутри неё. Она шла между двумя классами, принадлежащими к этой формации, и в равной степени заинтересованными в её сохранении и упрочении, но одновременно стремящимися укрепить своё положение внутри этой формации, относительно положения класса-конкурента. Пролетариат сопротивлялся попыткам низведения себя до положения юнитов, то есть, по сути, также выступал за неприкосновенность своей единственной собственности - труда. В этом его интересы совпадали с интересами буржуазии – оба класса выступали за индустриальную формацию. Но эти интересы тут же расходились, когда речь заходила о положении классов внутри индустриальной формации. Юниты выступали против непривычной им ситуации, когда они должны продавать свой труд, постоянно отстаивая выгодные для себя условия его продажи, а не получая более или менее твердо установленное вознаграждение в рамках прав, делегированных им сеньором - и, тем самым, выступали за доиндустриальную формацию. Сеньоры воевали за сохранение своего положения в рамках старой вертикали делегирования власти - и тоже тем самым выступали за доиндустриальную формацию. Однако эти два класса одновременно вели борьбу друг против друга за свои привилегии в рамках доиндустриальной формации, чему свидетели бесчисленные крестьянские бунты. Таким образом, существовало четыре стороны, каждая из которых вела борьбу на два фронта. Каждая из них могла в каждый конкретный момент, на любом из этих фронтов, заключить выгодный для себя союз с любой из двух других сторон, на этом фронте не представленных, но ведущих свою борьбу с этим же противником на других фронтах. Цель такого союза - ослабить своего противника здесь и сейчас, получив тактические преимущества.

При этом и буржуазия, и пролетариат были ещё только-только сформированы. В культурном и идейном плане они были крайне слабы, у них не было ещё ни устойчивой идеологии, ни традиций. В итоге, "борьба за социальную справедливость" сплошь и рядом оборачивалась борьбой за восстановление старых порядков, причем при массовой поддержке юнитов. И, во многих случаях, доиндустриальной формации удавалось одерживать убедительные победы.

Отмечу также, что межформационная и внутриформационная классовая борьба обладают одним важным различием. Первая - абсолютно непримирима. Это именно то, что называется "конфликтом с нулевой суммой", который заканчивается только после окончательной победы одной из формаций. Внутриформационная борьба, напротив, смягчается по мере того, как подходит к концу борьба межформационная, и, в конечном итоге, заканчивается классовым компромиссом. Разумеется, компромисс этот носит динамический характер: каждый из двух классов всегда будет стремиться улучшить свое положение в рамках существующего порядка вещей. Но при этом ни один из них не желает полного сокрушения этого существующего порядка. Все это верно при том, разумеется, условии, что мы имеем дело с "чистой" формацией, а не с переходным периодом.

В действительности, реальность ещё сложнее: "чистая" формация является такой же абстракцией, как и математическая точка. Любое реально существующее общество несет в себе черты старой и новой, уходящей и приходящей формации: доиндустриальной и индустриальной, либо индустриальной и постиндустриальной. В мире в целом, в силу неравномерности его развития, такая борьба никогда не прекращается. Структуры доиндустриальной формации ещё существуют на мировой периферии, и даже пытаются взять реванш. Одновременно с этим, в наиболее развитых индустриальных странах возникают первые признаки достижения ими предела развития индустриальной формации - с одной стороны, и зарождения формации постиндустриальной - с другой.

В абстрактно-идеальном случае, при отсутствии межформационных возмущений, внутриформационная борьба носит затухающий циклический характер. Это можно доказать, правда, по причине громоздкости требуемых построений и необходимости введения в рассмотрение понятий и теорий, далеко выходящих за рамки этой книги, читателю придется поверить мне на слово. Но идеально-абстрактных, "сферических в вакууме" ситуаций в реальной жизни не бывает. Влияние на внутриформационную борьбу межформационных процессов порождает в экономике специфические осцилляции, приводящие к появлению циклических кризисов различной продолжительности.

Подробный анализ этих явлений - занятие захватывающе интересное. Однако их анализ, даже очень упрощенный, увел бы нас слишком далеко в сторону. Для наших рассуждений вполне допустимо считать "чистой формацией" такое общество, 80-90% экономики которого функционирует в рамках только одной общественной формации, по её правилам. Такие ситуации, и в истории, и в современном мире, встречаются достаточно часто.

Но вернемся в начало 20 века. В это время консервативная непримиримость старых элит крупных европейских государств, опиравшаяся также и на консерватизм низших классов старого общества, вступила в острое противоречие с технологическим развитием Европы. Это стало причиной общего кризиса старого порядка 1907–1914 годов. Кризис разрешился общеевропейской войной 1914–1918 годов и последующей чередой революционных событий, по результатам которых доиндустриальные методы управления в большинстве европейских стран все-таки были вытеснены на общественную периферию. Впрочем, так произошло далеко не везде: Испания и Португалия законсервировали доиндустриальную формацию до середины 70-х годов 20 века, а Германия и Советский Союз, пережив период смуты, стали центрами ещё одного контрнаступления сторонников старых порядков. В обеих странах произошла смена элит: взамен сеньоральной аристократии, сметенной в России и оттесненной на периферию в Германии в 20-х годах 20 века, костяк новой волны антииндустриального сопротивления составили пробившиеся наверх выходцы из среды юнитов. Контрнаступление сторонников доиндустриальной формации на первых порах имело сокрушительный успех. Оно не встречало серьезного сопротивления до того момента, пока в игру не вступили Соединенные Штаты Америки - уникальная в своем роде страна, практически лишенная, в силу особенностей исторического развития, доиндустриальных рудиментов. Второй такой уникальной страной является Швейцария.

В качестве умственной гимнастики и для усвоения введенных в рассмотрение положений о межформационных и внутриформационных конфликтах, я рекомендовал бы самым дотошным из читателей рассмотреть под таким углом зрения события 1914-1933 голов в России и СССР. Очевидно, что в тот период налицо было одновременное и взаимозависимое развитие сразу трех конфликтов. Во-первых, межформационного, причем, Первая Мировая война была частью этого конфликта. Во-вторых, двух внутриформационных, обострившихся под влиянием первого и в результате взаимного влияния. Несмотря на кажущуюся громоздкость такой схемы, при ближайшем рассмотрении оказываются очень эффективной. Из хаоса революции и гражданской войны тут же проступает ясная цепочка причин и следствий.

Официальная советская историография, как и наследующая ей российская, предприняли огромные усилия для мифологизации Второй Мировой войны 1939-45 годов и увода в тень истинной причины конфликта и его движущих сил. Действительность разительно отличается от российской версии событий. Войну начала группа стран, где к власти прорвались доиндустриальные силы, стремившиеся защитить свое жизненное пространство от наступления мировой индустриальной буржуазии. Ситуация не оставляла им выхода: индустриальная формация неизбежно, в силу объективных законов своего развития, порождает экспансионистскую политику по отношению к тем странам, где господствует доиндустриальная формация. Тем самым, она неизбежно разрушает, быстро, или медленно, но всегда неотвратимо, среду обитания доиндустриальных элит.

В группу стран доиндустриальной формации, стремившихся защититься от индустриальной экспансии, вошли Германия, СССР, Япония и Италия. Все они прошли перед этим через внутренние гражданские конфликты, разные по продолжительности и напряженности, проходившие в разных формах, но так или иначе завершившиеся победой доиндустриальной формации, завоевавшей лидирующие позиции в обществе. Эти страны противостояли ведущим странам мира, где индустриальные элиты к тому времени уже прочно удерживали за собой всю полноту политической власти: Соединенным Штатам Америки и странам Британского Союза.

Шансов выиграть, или хотя бы свести вничью экономическую гонку у доиндустриальных стран не было вовсе. Эффективность доиндустриальных методов управления высокотехнологичным производством несравненно ниже индустриальных методов, решающих аналогичные задачи. Тогда, стремясь выстроить линию обороны, доиндустриальные страны прибегли к военно-политической экспансии на территорию сопредельных государств, прежде всего тех, которые находились в состоянии межформационного перехода и были по этой причине относительно легкой добычей. Напомню, что де-факто СССР вступил во вторую мировую войну 17 сентября 1939 года, оккупировав совместно с Германией Польшу. Общую победу советско-германские союзники отпраздновали в Бресте.

В ответ, страны индустриальной группы, использовав дипломатические средства и проведя серию удачных операций спецслужб, сумели расколоть сложившийся было союз Германии и СССР. Это, в конечном итоге и привело к войне между ними, начавшейся 22 июня 1941 года. В результате, ресурсы СССР, и, прежде всего, людские, были использованы индустриальными странами для военного подавления двух наиболее сильных и опасных стран доиндустриального союза, Германии и Японии, обладавших к тому же сильной индустриальной составляющей, что делало их ещё опаснее - помните наши рассуждения о Древнем Риме? Помимо разгрома Германия и Япония использование против них ресурсов СССР позволило минимизировать людские потери индустриальных стран. В силу устройства таких стран, именно людские потери, являются для них наименее приемлемыми. Был также надломлен хребет Советского Союза - ещё одной мощной доиндустриальной страны, которую США и Великобритания всегда, и вполне справедливо, считали своим потенциальным противником. Для СССР война стала катастрофой. Его потенциал был непоправимо подорван, так что он уже до самого своего распада так и не оправился окончательно от понесенных людских, материальных и моральных потерь.

Одновременно, в самой группе лидеров индустриального мира шло жесткое внутреннее соперничество. В результате, Великобритания была оттеснена на вторые роли, а лидером мировой индустриальной формации стали Соединенные Штаты. Именно США и оказались, таким образом, главным приобретателем выгод от разгрома стран Оси, и, следовательно, фактическим победителем во Второй Мировой войне. Что касается остальных стран мира, то они в большей степени были объектами соперничества двух воюющих сторон, нежели участниками событий. При этом, идейное влияние сторонников доиндустриальной формации было очень сильным: так, число выходцев из европейских стран, в том числе и оккупированных Германией, добровольно воевавших на её стороне, в разы превышало число бойцов антигитлеровского Сопротивления.

В Восточной Европе эта картина оказалась, правда, несколько смазанной. Во многих случаях присоединение к одной из сторон противостояния было обусловлено выбором не столько между доиндустриальной и индустриальной формациями, сколько между Сталиным и Гитлером, один из которых представлялся меньшим злом. Впрочем, все такие оценки были очень субъективны и спорны.

Но даже по результатам двух мировых войн индустриальная формация более или менее твердо закрепилась только в Западной Европе. Во многом этот успех был обусловлен удачной реализацией разработанного в США "плана Маршалла". В рамках этой программы была осуществлена поэтапная реструктуризация западноевропейских стран, окончательно демонтировавшая на их территории последние рудименты доиндустриальных отношений. Затем понадобилось ещё 50 лет Холодной войны, чтобы переход от доиндустриальной к индустриальной формации мало-помалу начался и в восточной части Европы. Что же касается бывшего СССР, то по результатам последних 20 лет на большей части его территории, и, прежде всего, в России, институты доиндустриальной формации, после непродолжительного периода смуты, вернули под свой контроль большинство ключевых позиций в сфере общественных отношений, культуры и экономики.

Очень непросто происходит формационный переход и в остальных частях мира. Надо сказать, что, несмотря на высокую экономическую эффективность индустриальной формации по сравнению с доиндустриальной, она, одновременно и гораздо более уязвима. Система вассалитета вытекает из самой биологии человека, напрямую восходя к отношениям в обезьяньей стае, где роль «сверхсобственника» исполняет вожак и приближенная к нему группа бета-самцов, которая поддерживает порядок в остальной стае и, одновременно всегда готова выдвинуть нового вожака взамен ослабевшего и одряхлевшего. Эта картина полностью повторяет отношения в рамках доиндустриальной формации. Система же горизонтальных связей, основанных на товарно-денежных отношениях, способна быть устойчивой и динамично развиваться только при наличии рынков капитала и рабочей силы. Это предполагает целый ряд условий, как минимум - относительно большое число участников и их мобильность, то есть высокий уровень коммуникаций, как товарных, так и информационных. Это требует гораздо более многообразной инфраструктуры, такая система относительно медленно растет на начальном этапе, а при кризисах прав собственности, время от времени возникающих по мере усложнения производственных связей, легко разбалансируется, что всегда грозит соскальзыванием к доиндустриальным формам отношений.

По сути, единственным фактором, обеспечивающим устойчивость индустриальной формации, является культура. Индустриальная формация, пусть даже и опирающаяся на развитую экономику и юридическую базу, основанную на принципе святости частной собственности, может быть устойчива только в том случае, если большая часть граждан готова активно защищать такой порядок вещей. А поскольку гражданские права в индустриальной формации основаны на собственности, то большая часть граждан должна не только быть собственниками в юридическом смысле этого слова, но и ощущать себя собственниками, и притом, чувствовать себя комфортно в этой роли. При этом, совсем не исключен и такой вариант, когда значительная часть граждан является пролетариями - то есть, собственниками только своего труда. В этом случае, для достижения устойчивости такого общества, их право собственности, то есть, право продажи своего труда за оплату, обеспечивающую достойный с их точки зрения уровень жизни, должно быть надежно защищено целым рядом специфических инструментов. В их число входят сильные профсоюзы, лояльное к пролетариям трудовое законодательство, партии, представляющие интересы пролетариата и участвующие в законотворческом процессе. История, надо заметить, знает и такие примеры.

Продолжение следует...

Мировые центры силы

Обсудить