Мировые центры силы. Часть третья

Современный мир

Вооружившись, таким образом, минимумом представлений о том, какими путями идет эволюция общества, и какие силы ею движут, мы можем, наконец, приступить и к рассмотрению современного мира, включая вынесенные в подзаголовок "центры силы, вектора развития и мировые угрозы".

Итак, мы уже знаем, что современный мир является полем борьбы двух формаций: уходящей, но отчаянно сопротивляющейся доиндустриальной, и наступающей, но сталкивающейся в ходе наступления с огромными трудностями, индустриальной. Особенностью, характерной именно для нашего времени, является то, что примерно с 60-х годов 20 века борьба двух формаций приобрела глобальный характер. В мире уже не осталось не затронутых ей уголков. Кроме того, в последнее десятилетие, в наиболее развитых странах мира, там, где индустриальная формация одержала полную победу над доиндустриальной, можно заметить и первые, пока, правда, ещё очень и очень робкие, ростки следующей, постиндустриальной формации. Это специфические группы населения, не укладывающиеся ни в одну из двух известных нам формационных схем социальной и экономической деятельности: ни в схему "сеньоры-юниты", ни в схему "буржуа-пролетарии".

Однако глобализация межформационного противостояния означает, помимо всего прочего, и глобализацию нестабильности. Глобальность рынков капитала и трудовых ресурсов, порождает ситуацию, когда огромные массы людей, сформированных в условиях доиндустриальной формации, вовлекаются в процесс производства в рамках индустриальной формации, изначально им глубоко чуждой. Это происходит двумя способами: во-первых, в результате иммиграции больших масс людей из доиндустриальных стран в индустриальные, и, во-вторых, в результате переноса производства из индустриальных стран в доиндустриальные. При этом, иммигранты из доиндустриальных стран привносят в индустриальное общество инфантильный консерватизм и рептильность, присущие юнитам в сравнении с пролетариями. Это размывает сложившиеся до них пролетарские традиции и серьезно ослабляет пролетариат в его борьбе за свои права в рамках капитализма, которая, как уже было сказано, носит перманентный характер. В свою очередь, буржуа, инвестируя в доиндустриальные анклавы, быстро оценивают все выгоды от сочетания доиндустриальных методов управления производством с индустриальными методами ведения бизнеса. На фоне ослабления боевого духа пролетариата индустриальных стран это порождает для буржуазии сильнейший соблазн восстановить доиндустриальные трудовые отношения и в них, урезав права пролетариев до уровня юнитов.

Итак, экспансия индустриальной формации идет по циклической схеме: индустриальная формация проникает в регионы, где господствует доиндустриальная формация - и одновременно сама несколько отказывается назад, регрессируя до состояния переходного, межформационного общества. Затем, по мере роста промышленного производства, который тоже происходит вовсе не линейно и поступательно, а подчинен очень сложным циклическим законам развития, расширившееся на большую территорию межформационное общество постепенно эволюционирует до полноценной индустриальной формации. Откат назад, наблюдаемый в индустриальном центре, и неизбежный на первом этапе такого роста, вызывает в этом центре вполне определенные и весьма характерные изменения. Эти изменения были замечены Марксом, который ошибочно принял их за очередной этап развития капитализма, названый им "империализмом". Ошибка Маркса была углублена и развита Лениным до «учения об империализме». В действительности речь идет не о следующем витке развития собственно капитализма (марксов термин "капитализм" процентов на 90 синонимичен используемому нами термину "индустриальная формация", хотя и не вполне идентичен ему), а о частичном откате уже относительно высокоразвитой индустриальной формации назад, к доиндустриальным формам отношений. Этот откат вызывается "разбавлением" индустриального общества интегрируемыми в него доиндустриальными элементами.

Такое расширение индустриальной формации, сопровождаемое на первом этапе её частичным размыванием, неизбежно несет в себе риск дальнейшего, ещё более глубокого отката общества назад, уже не к переходному, межформационному этапу развития, а к доиндустриальной формации. Старые, доиндустриальные классы, находившиеся в индустриальных странах в глубоком маргине и на грани исчезновения получают в этот период новую жизнь: они возрождаются, численно растут, организуются, обретают большее влияние и даже разрабатывают созвучные времени идеологические конструкции. В обществе поднимается новая волна межформационных конфликтов. Между тем, именно конфликты, порожденные борьбой формаций, стали причиной двух последних мировых войн и бесчисленных социальных потрясений. Число жертв этих катаклизмов на протяжении 20 века составило, по умеренным оценкам, порядка 150-200 миллионов человек, не считая косвенных потерь. Нынешний откат к переходному обществу точно так же порождает риски новых потрясений, с такими же, а, возможно, с учетом фактора ядерного и иного высокотехнологичного оружия, и с более серьезными потерями.

Деградация технологий, неизбежно сопровождающая такой социальный регресс, не только не спасает, но даже усугубляет ситуацию. Высокотехнологичные изделия и производственные линии обладают достаточно долгим сроком жизни для того, чтобы оказавшись в неумелых руках, в условиях снижения качества управления, падения уровня социальной ответственности и ухудшения технического обслуживания внести, при неудачном развитии событий, свой вклад в мировую катастрофу. Таким образом, глобализация формационного перехода есть хотя и неизбежный исторически, но весьма рискованный этап развития человечества. Это похоже на прыжок через пропасть, совершаемый на пределе возможностей, когда случайный порыв ветра, небольшая ошибка в расчетах и ещё множество таких же, слабо поддающихся контролю факторов риска, могут привести к трагическим и непоправимым последствиям.

Борьба двух формаций, распространившаяся на весь мир, неизбежно вызывает и общемировую поляризацию, когда с одной стороны концентрируются силы, выступающие за переход к индустриальной формации, с другой - за откат к формации доиндустриальной. Собственно говоря, это и есть главные силы, воздействующие на современный мир. Однако внутри каждого из этих, конкурирующих между собой, союзов, также существуют конфликты и соперничество, что существенно осложняет общую картину. Нет здесь и однозначной линии разделения сторон. Доиндустриальной формации свойственны четкие территориальные границы, в то время как индустриальная формация оперирует относительно размытыми зонами и полями экономического, технологического и культурного влияния. Противостояние формаций порождает, таким образом, двойную систему границ и координат.

Тем не менее, основные полюса силы в современном мире можно обозначить достаточно четко.

Центром общемировой индустриальной формации являются Соединенные Штаты Америки. Уникальность Соединенных Штатов в том, что если европейские революции так и не смогли вспахать тысячелетний пласт отношений, заложенных ещё в греческих полисах и Римской республике, на всю его глубину, то над США не довлели тени прошлого. Отдаленность Старого Света затрудняла сторонние вмешательства, и те, кому стал тесен старый мир, и у кого хватило духу шагнуть на другой берег Атлантики, получили в свое распоряжение целый континент, простиравшийся до Тихого Океана. С момента победы в войне за независимость американское государство создавалось исключительно как гарант и защитник капиталистического предпринимательства, то есть, как общество индустриальной формации, не отягощенное доиндустриальным прошлым.

Разумеется, даже в таких, почти идеальных условиях, всегда существовала вероятность отката к доиндустриальной формации - Соединенные Штаты все же не находились на другой планете и приняли в своё общество миллионы иммигрантов. Главной опасностью на этом пути была потеря гибкости: монополизация и сращивание с государственной бюрократией неизбежно породили бы откат к доиндустриальным отношениям. Но Соединенные Штаты эти опасности удачно миновали, хотя и столкнувшись с немалыми сложностями и потерями. Тем не менее, система защиты была успешно выстроена: антимонопольные законы, негосударственная Федеральная Резервная Система и доведенная до совершенства система вторичных финансовых механизмов стали прививками от застоя, как политического, так и экономического. Невероятная динамичность и гибкость, способность в кратчайшие сроки приспособиться к любому изменению ситуации обеспечили США постепенный выход на позиции лидера мировой индустриальной формации.

Впрочем, признание таким лидером территориального государства несет в себе, как уже было сказано, глубокое внутреннее противоречие. Индустриальная формация оперирует иными категориями, территориальное государство - порождение доиндустриальной эпохи. Как следствие, государство США является не столько лидером, как таковым, сколько площадкой для коллективного лидерства, осуществляемого очень сложным конгломератом экономических и социальных институтов. Этот коллективный лидер является источником идеологии индустриальной формации, а также мостом и логистическим терминалом, обеспечивающим взаимодействие институтов индустриальной формации с доиндустриальной частью нашего мира. Этот важнейший нервный узел помещен в глубоком и надежном тылу индустриальной формации, во всех смыслах максимально отдаленном и защищенном от любых дестабилизирующих влияний формации доиндустриальной. Впрочем, даже такая защита далеко не абсолютна, и при неудачном стечении обстоятельств, вполне пробиваема. Главная опасность состоит в том, что поскольку США являются общемировой узловой станцией, обеспечивающей многоуровневое и многоплановое функционирование и связность всей мировой экономики, лидером которой является экономика индустриальной формации, они неизбежно вступают в разнообразные отношения также и с обществами доиндустриального типа, а, следовательно, подвергаются их влиянию. Необходимость надежной защиты ключевого центра формации от этих влияний порождает широкое использование полицейских, и иных силовых методов. В свою очередь, это становится источником ряда серьезных проблем: от рекордного в процентном отношении числа заключенных в тюрьмах, куда изолируют наиболее беспокойные элементы "несистемной" части населения, до "риталинового террора" по отношению к той части молодежи, которую планируется сформировать и обучить до состояния, приемлемого для включения в систему.

Сказанное, впрочем, вовсе не означает, что Соединенные Штаты - это ад на земле. Напротив, они являют собой весьма и весьма правовое, в рамках индустриальной концепции права, государство. Здесь уместно подчеркнуть, что с точки зрения прав и свобод личности именно индустриальное общество, максимально свободное, насколько это вообще возможно в наши дни, от доиндустриальных реликтов, является самым правовым и самым свободным, обеспечивающим максимум прав личности обществом из всех вариантов социального устройства, когда-либо реализованных человечеством на протяжении всей известной нам истории. Но, вместе с тем, роль мирового логиста и мирового гаранта выживания индустриальной формации при любом, самом неблагоприятном сценарии, которую исторически взяли на себя Соединенные Штаты, требует весьма жесткой внутренней организации общества, что и выражается в упомянутых выше явлениях.

Впрочем, не только США, а вообще любое высокотехнологичное общество, если смотреть на него глазами человека доиндустриальной формации, парадоксально сочетает в себе высокий уровень регламентации одних сторон жизни с высоким уровнем личных свобод, допускаемых в других её сторонах. Эти ограничения несут в себе два аспекта. Во-первых, в таком обществе очень жестко пресекается все, что может поставить под сомнение основной его принцип - принцип святости и неприкосновенности частной собственности. Чем дальше то или иное явление общественной жизни отстоит от возможности таких посягательств - тем менее оно регламентировано. Во-вторых, высокий уровень технологий в сочетании с высоким уровнем гарантированных личных прав и свобод означает и высокую цену ошибки. Это порождает сочетание широких рамок того, что разрешено с высоким уровнем ограничений на выход за рамки разрешенного.

Что касается общемирового влияния Соединенных Штатов, проецируемого ими на окружающий мир, то, во всех значимых областях экономики, и сопряженных с ними областях культуры оно реализуется примерно по одной и той же схеме.

Сначала, благодаря сочетанию экономической и культурной гибкости с финансовой мощью, США выходят на позиции мирового лидерства во вновь появившейся области производства, культуры, искусства или научного знания. Затем, отработав механизмы и технологии, они начинают экспортировать их пределы страны. В итоге, в самих Соединенных Штатах остается минимум того, что необходимо для сохранения технологий и кадрового ядра - если речь идет о промышленности и науке (либо традиции и школы, если речь об искусстве и культуре - но разговор о культурном влиянии и его тонкостях - это отдельная и довольно обширная тема) . Это оставляет возможность при необходимости "отыграть назад" и развернуть экспортированную за пределы США отрасль производства или научных исследований до прежнего размера и в относительно короткие сроки.

Но, даже передав отрасль заграничным партнерам, Соединенные Штаты стремятся сохранять над ней контроль, который строится на гибкой системе взаимовлияния, сдержек и противовесов, и на смещении акцентов с межгосударственного уровня сотрудничества на международно-корпоративный, надгосударственный уровень.

Вот несколько примеров такого рода.

Часть сельского хозяйства в течение конца 19 и большей части 20 века была выведена за пределы США, в основном, в соседнюю Латинскую Америку. Однако вывод его проходил очень осторожно и лишь частично. США сохранили на своей территории производство основных продуктов для внутреннего пользования и остаются крупным экспортером продовольствия, хотя объемы этого экспорта постепенно снижаются. Общий контроль над ситуацией удерживается за счет патентного права на технологии ГМО и их активное продвижение, а также за счет кредитной политики. Как следствие, возможность любого, даже очень крупного зарубежного поставщика сельхозпродукции влиять на США близка к нулю. Соединенные Штаты, во-первых, почти всегда могут тем или иным способом убедить его возобновить поставки на приемлемых для себя условиях, а, во-вторых - найти другого поставщика, за исключением разве что монополистов. К примеру, Кот-д'Ивуар выращивает 35-40% мирового производства какао. Однако это - исключительный случай, к тому же, 40% - это не далеко 100.

Добывающая промышленность на территории США минимизирована, а месторождения большей частью законсервированы. Расширение добычи невосполнимых природных ресурсов происходит либо в случаях острой необходимости, продиктованных политической ситуацией - как это сейчас происходит с нефтью, либо при отработке принципиально новых технологий, вроде технологии "сланцевого газа". В обычной ситуации США обеспечивают стабильность поставок, маневрируя в отношениях с зарубежными поставщиками. Такую политику в действии можно проследить на примере нефти, газа и Ближнего Востока за последние 50-60 лет. Привязка цен на нефть к доллару, контроль над товарными биржами и постоянная политическая игра на ближневосточном направлении, поддержание равновесия между Саудовской Аравией и Израилем с одной стороны, продажа оружия Саудовской Аравии, и поддержка её влияния в арабском мире - с другой, все это создало достаточно надежную систему контроля. Эта система эффективно работала в течение десятилетий. В тех случаях, когда она все-таки давала сбой, США восстанавливали статус-кво прямым военным вмешательством, легитимизируя его через свою идеологическую машину и механизмы влияния в ООН.

Перерабатывающая промышленность в значительной степени также выведена из США. К примеру, производство стали передано в Японию, Южную Корею, и лишь отчасти - в Индию. Во всех случаях место производства находится на некотором отдалении от источников сырья. Так, продолжая пример со сталью, крупнейшими экспортерами железной руды являются Австралия, Бразилия, Индия (это редкое исключение, однако оно уравновешено рядом других механизмов), ЮАР, Канада, Россия и Украина. Поскольку поставщики и производители оторваны друг от друга логистически, и максимально демонополизированы, ситуация легко поддается управлению через финансовые и сырьевые биржи. Аналогична ситуация и с другими видами перерабатывающей промышленности: технологическая цепочка разбивается между несколькими странами, хотя нередко остается в пределах одной корпорации.

Военно-полицейские функции регионального характера США охотно делегируют союзникам, в том числе и из числа межформационных государств, оставляя за собой только воздушную поддержку и другие виды высокотехнологической войны. А поскольку союзники-государства зачастую не очень охотно участвуют в такой кооперации, которая оказывается для них весьма затратна, и не очень выгодна, то США все чаще, и все в большем объеме прибегают к услугам специализированных негосударственных кампаний. Такая замена государственных армий корпоративными, объективно укрепляет позиции индустриальной формации в межформационном соперничестве.

В сфере финансов доллар устойчиво удерживает роль общемирового платежного средства, к которому привязано все мировое ценообразование. Его падение невыгодно ни мировым должникам, ни мировым кредиторам. К тому же оно и невозможно, как таковое, до тех пор, пока США удерживают за собой технологическое лидерство. Суть любых денег, как универсального средства платежа, сводится к их привязке к самым высоким, на данный исторический период, технологиям, а вовсе не к какому-либо материальному носителю, будь то хоть золото, хоть нефть. Этого зачастую не понимают эксперты, мыслящие доиндустриальными категориями. Однако история с появлением криптовалюты - биткоина продемонстрировала этот факт со всей очевидностью.

Передачи идеологических функций не отмечается. Напротив, заметно стремление США и далее укрепляться в роли идеологического лидера индустриальной формации.

Общая же тенденция везде одна и та же: США оставляют за собой контроль над наиболее передовыми технологиями и направлениями во всех областях человеческой деятельности. В частности, они тем жестче контролирую производство той или иной продукции, чем в большей степени она является самой передовой, самой новой технологически, самой наукоемкой и самой продвинутой в техническом плане. Все технологические цепочки "второй свежести" США спокойно передают в страны индустриальной формации. В страны доиндустриальной формации такие цепочки также передаются - но обязательно с логистическими и технологическими разрывами, обеспечивающими возможность немедленного сворачивания такого рода производств, в том случае, если ситуация выйдет из-под политического контроля Соединенных Штатов. А вот научно-технологические и исследовательские центры выводятся из США очень и очень осторожно: только на территорию стран, где достигнута достаточная устойчивость индустриальной формации, только через корпорации, особенно тесно привязанные к США, и всегда с существенными «прорехами» в технологических цепочках.

Тем не менее, утечка технологического знания из-под контроля США, прежде всего, в Китай, является одной из острых проблем, стоящих перед Вашингтоном. Однако проблема эта совсем иного рода, чем она видится политологам на постсоветском пространстве, мыслящим в категориях доиндустриальной формации и говорящих об угрозе "соперничества между США и Китаем". Проблема заключена в том, насколько успешным и устойчивым будет переход Китая в индустриальную формацию, совершаемый очень быстрыми темпами и на наших глазах. В условиях индустриальной формации роль государства нивелируется, и всякого рода противостояния и соперничества переходят в совершенно иную форму и плоскость. А вот в случае отката к доиндустриальным отношениям, Китай, получивший самый широкий доступ к технологиям индустриальной формации, и широко включенный в её технологические цепочки, действительно может стать для индустриального мира в целом, и для США в частности, источником больших проблем. Однако и в этом случае суть такого конфликта будет вовсе не в противостоянии США и Китая - а в противостоянии двух формаций, соперничающих в мировом масштабе.

Впрочем, такой поворот событий является все же крайне маловероятным. Хотя на сегодняшний день Китай и является спорной зоной, где индустриальная формация мало-помалу вытесняет доиндустриальные элементы, но, при этом, Соединенные Штаты представляют собой крупнейший рынок сбыта китайской продукции, а государственные структуры Китая, в свою очередь, стали крупнейшим держателем долговых обязательств, как США, так и большинства промышленно развитых стран мира. Таким образом, конфронтация была бы губительна для обеих сторон, и обе стороны это понимают, а потому всегда находят компромисс, хотя нередко и оказываются в шаге от экономической войны.

Но это лишь тактический аспект ситуации. Стратегически все обстоит ещё интереснее.

В силу ряда исторических причин, китайским доиндустриальным сеньорам - а их роль в условиях КНР принадлежит номенклатуре КПК, уда­лось получить от своих партнеров из индустриального мира мак­симум возможных преференций. Как следствие, номенклатуре КПК удалось не только сохраниться в целом, как сеньоральный класс, но даже укрепить свои позиции. Антиноменклатурные протесты в Китае решительно и жестко пресекаются, номенклатурная вертикаль надеж­но стабилизирована, в ней действует продуман­ный механизм ротации кадров и поэтапной пере­дачи власти, исключающий потрясения переход­ных периодов. Казалось бы, налицо все признаки стабильной доиндустриальной формации. Но именно в силу выверенной и прекрасно работающей организационной и кадровой политики, китайская номенклатура оказалась способна как к объективному и глубокому анализу ситуации, так и к долгосрочным стратегическим проектам. На сегодняшний день верхушка КПК имеет в своем распоряжении если не самые лучшие, то, уж во всяком случае, одни из лучших в мире структур, осуществляющих стратегическое планирование - хотя она и не склонна афишировать этот факт.

Так вот, оценив перспективы развития ситуации, номенклатура КПК сочла борьбу за сохранение доиндустриальной формации исторически бесперспективной. В результате, Китай стал уникальным примером спланированного формационного перехода. Разумеется, такой переход имеет и свои особенности. В частности, номенклатурный класс принял меры для того, чтобы организованно, испытав минимум потрясений, перейти в новую реальность. Широкое кредитование Китаем стран индустриальной формации является частью этого плана.

Иными словами, китайская номенклатура, накопив огромные ресурсы, претендует на вхождение в международный клуб транснациональных производственных корпораций и банков (ТНК и ТНБ), уже по правилам игры индустриальной формации. То есть, на правах имен­но члена клуба, а не государства, пусть и привиле­гированного, но, все же, только обслуживающего этот клуб. Именно в таком положении и нахо­дятся сегодня, по отношению к индустриальной части мира, все, без исключения государства - продукты доиндустриальной эпохи. Включая, кстати, и собственно Китай и даже США.

Реализуемость этого плана оценить сегодня довольно сложно и здесь-то и заложены риски доиндустриального отката Китая. Дело в том, что, ТНК-ТНБ и национально-территориальные государства устроены все же очень по-разному. Они могут соперничать за степень влияния на различные мировые процессы, структурируя мир тем или иным образом. Но при этом они не вступают в прямую конку­ренцию, на одном и том, же поле, поскольку обитают в разных средах - скажем, как слоны и киты, которые едва ли могут сойтись друг с другом в прямой схватке. Как следствие, для того, чтобы войти как игрок в клуб ТНК-ТНБ, Китаю придется создать и собственные структуры, характерные именно для ТНК и ТНБ, и нехарактерные для государств в их привычном понимании. В настоящее время китайское руко­водство предпринимает мас­штабные шаги в этом направлении, превратив Китай в мирового кредитора, то есть, по сути, в ги­гантский ТНБ. Но говорить об успехе или неудаче этого плана пока преждевременно. Китай, как государство, ТНК и ТНБ, работающие в контакте с ним, и транснациональные структуры, создавае­мые Китаем, находятся в очень сложном и тесном переплетении, порождающем и множество общих интересов, и множество острых противоречий.

С другой стороны, перенос значительной части мировой промышленности, в том числе и высокотехнологической, в Китай неизбежно привносит в китайское общество отношения, свойственные индустриальной формации, во всем их многообразии, притом, не только "сверху" но и "снизу". Хотя китайская номенклатура и стремится сохранять в неприкосновенности свою среду обитания и пресекает любые попытки создания политических сил, альтернативных КПК, в китайском обществе очень быстро растет запрос на глубокую и всеобъемлющую демократизацию жизни. Следом за появлением и численным ростом промышленного пролетариата стали возникать независимые профсоюзы. Растет за­бастовочное движение. Технологический скачок неизбежно порождает скачок образовательный и культурный - а это также способствует дальнейшему переходу Китая к индустриальной формации.

Все перечисленное неизбежно порождает острый межформационный конфликт. Причем, по мере экономического развития Ки­тая, этот конфликт будет объективно обостряться и усиливаться. Вместе с тем, и логика развития КНР, и место, занимаемое им в мировой экономиче­ской и финансовой системе, исключают вариант самоизоляции, который мог бы заморозить на­растание этого конфликта. Как следствие, Китай в обозримой перспективе ближайших 20-50 лет неизбежно окажется одним из мировых центров классовых битв, сопровождающих переход от доиндустриальной формации к индустриальной.

Подводя итог сказанному о Китае, отмечу, что анализ любых возможных вариантов развития ситуации вокруг и внутри него в любом случае не указывает на наступление «Эпохи Ки­тая». Грядущая эпоха будет эпо­хой окончательного вытеснения старой доиндустриальной формации – приходящей ей на смену индустриальной. В числе прочего это означает снижение роли территориальных государств и возрастание роли ТНК-ТНБ и других транснациональных структур, в том числе и на территории Китая. Китайская же номенклатура, с немалой долей вероятности, создаст-таки для себя новое, трансгосудар­ственное пространство, созвучное новой эпохе, и перейдет тем самым в новое качество. Особенностью такой транснациональной структуры, вероят­но, будет её относительно ярко выраженный этнический харак­тер, особенно в верхних эшелонах. Однако, и для существующих уже ТНК и ТНБ, эта особенность совсем не уникальна, хотя и не обязательна.

Помимо Китая, в нашем обсуждении следует коснуться ещё двух регионов, в которых противостояние и соперничество доиндустриальной и индустриальной формаций протекает в настоящее время достаточно конфликтно и остро. Ими стали Европейский Союз и мусульманский мир Ближнего Востока и Северной Африки. Несмотря на большие внешние различия, оба этих региона переживают сегодня последствия первой стадии расширения индустриальной формации, описанной выше. Евросоюз включил в свой состав целый ряд государств, которые едва-едва вступили в процесс перехода из доиндустриальной формации к индустриальной. К тому же огромные массы людей переселились из доиндустриального мира в индустриальные страны Запада. В свою очередь, современные индустриальные производства и технологии стали широко проникать в мусульманский мир. Однако Ислам, обладающий в этих странах огромным влиянием, в силу исторических причин, до самого последнего времени был распространен по большей части в доиндустриальной части нашего мира, что наложило на него неизбежный отпечаток.

Такой контакт доиндустриальных и индустриальных обществ неизбежно порождает конфликты, общий ход и причины которых уже были описаны ранее. Но "доиндустриальность" Ислама является скорее ситуативной, чем присущей ему органически. Ислам (в отличие, кс ати, от Православия) не был изначально "сконструирован" для закрепления именно доиндустриальных отношений. Напротив, он сложился в процессе разложения арабского родоплеменного общества и объективно с самого начала был инструментом социальных и культурных преобразований хотя и происходивших в рамках доиндустриальной формации, но объективно приближавших межформационный переход.

Иными словами, Ислам несет в себе огромный потенциал, способный раскрыться именно в условиях зрелой индустриальной формации и последующего межформационного перехода к формации постиндустриальной, о которой мы ещё поговорим чуть ниже. Более того, многое указывает на то, что именно Ислам станет религией, оказавшей значительное влияние на новый межформационный переход, подобно тому, как христианство оказало мощнейшее влияние на переход от доиндустриальной формации к индустриальной. По мере вытеснения доиндустриальных социальных структур индустриальными, то есть, по мере завершения нынешнего межформационного перехода, конфликты, в которых Ислам оказывается инструментом доиндустриальных сил, мало-помалу будут исчерпаны. А сам Ислам, вероятнее всего, ждет Реформация в постиндустриальном духе - все необходимые задатки для этого в нём уже есть.

Китай, Евросоюз и Ближний Восток не являются, таким образом, самостоятельными центрами какой-либо силы. Они не проецируют в окружающий мир каких-то отдельных проектов его устройства, как это делают Соединенные Штаты, на территории которых находится мировой центр и главный опорный пункт индустриальной формации. Но, вместе с тем, эти регионы выступают как площадки, на которых борьба между формациями находится в самой активной и горячей фазе. Как следствие, туда стягиваются значительные ресурсы противоборствующих сил, что делает три этих региона генераторами событий, оказывающих влияние на весь мир. Соединенные Штаты почти всегда, за исключением редких случаев, вроде событий 11 сентября 2001 года, или Лос-Анджелесского бунта 1992, находятся на некоторой дистанции от прямых межформационных столкновений. А вот Китай, Евросоюз и Ближний Восток - это фронты, где идут активные наступательные действия, несмотря на ожесточенное сопротивление доиндустриальных структур.

Продолжая военные аналогии можно сказать, что Австралия и Канада - это глубокие тылы индустриальной формации, практически не затрагиваемые в наши дни межформационными столкновениями, а Латинская Америка и Африка - второстепенные направления, где межформационная борьба идет довольно вяло, в силу компромиссного равновесия сил. Такая периферия, где две формации уживаются между собой, нередко даже выгодна индустриальным игрокам - напомню, что ими являются не государства, а транснациональные структуры. Но периоды мирного сосуществования двух систем никогда не длятся вечно, хотя и бывают иной раз довольно продолжительными. Тем не менее, рано или поздно всякий периферийный компромисс такого рода оказывается исчерпан. Это происходит тогда, когда импорт на периферию индустриальных производств переходит некую критическую черту, за которой интересы старых доиндустриальных классов вступают в жесткий конфликт с интересами возникших там новых, индустриальных классов: сначала буржуазии, а затем пролетариата, которые возникают не одновременно, а поочередно, именно в таком порядке. Правовые коллизии неизменно строятся вокруг основополагающего принципа индустриальной формации: святости и неприкосновенности частной собственности. Отсутствие твердых гарантий в этой области тормозит дальнейший рост в рамках треугольника экономика-формация-культура, а следовательно, тормозит развитие горизонтальных связей, тормозит всё то, что называют "ростом деловой активности" - и это перестает устраивать набирающую силу буржуазию. Формирующийся пролетариат начинает объединяться в профсоюзы для защиты своих прав от попыток низведения его до положения юнитов. С этого момента регион начинает подвергаться энергичной индустриальной модернизации: временами большая часть инициативы исходит снизу, от пролетариата, временами - сверху от буржуазии, бывают и смешанные, консенсусные ситуации - но, в любом случае, это означает постепенный уход от старой формации и старых отношений.

Кроме того у доиндустриального мира тоже есть идеологический, экономический и культурный центр. Им стала Россия, от которой отвалились другие республики СССР, и которые, в свою очередь, стали пространством, где доиндустриальная формация пытается выстроить линию глухой обороны перед экономическим и культурным наступлением индустриальной формации. Впрочем, одной только обороной дело не ограничивается. Как мы вскоре увидим, доиндустриальный сеньорат предпринимает энергичные, и, подчас, небезуспешные попытки организации контрнаступления на индустриальный мир.

Продолжение следует...

Мировые центры силы (часть первая)

Мировые центры силы. Часть вторая

Обсудить