Мировые центры силы. Часть шестая.

Современная Россия и ее влияние на окружающий мир - продолжение

Итак, для международной антииндустриальной системы, описанной в настоящей главе, Россия - лишь стартовая ступень, притом, близкая к исчерпанию и отбрасыванию за ненадобностью в дальнейшем. Хотя первоначально эта система выросла и укрепилась на российских ресурсах, и без исторической цепочки Российская Империя - СССР - Российская Федерация её появление было бы невозможно в принципе, в настоящее время она уже не нуждается в России столь сильно. В стратегической перспективе система готовится к уходу из России. Россия ей уже не интересна - она стремительно и все в большей степени глобализируется.

Что касается собственно российских перспектив, вырисовывающихся при таком раскладе, то "старшие товарищи", курирующие Россию, сегодня выжимают из неё всё, что только возможно. Максимально используя все российские ресурсы, и природные, и человеческие, они нимало не заботятся о долгосрочных перспективах. В течение двух, максимум трех десятилетий, они будут использовать для укрепления своего положения в мире все основанные на этих ресурсах инструменты, как экономические, так и военно-политические, использовать в максимально возможной степени, до полного их исчерпания. Это предполагает, в числе прочего, и надежную изоляцию российских масс путем противопоставления их всему остальному миру. Смысл такого того шага в том, что психология осажденной крепости является наилучшим, из доступных сегодня российскому руководству, способов предотвращения бунта. А бунт российских низов - ограбленных, обездоленных, лишенных реальных шансов на лучшее будущее - и осознавших в какой-то момент весь трагизм своего положения, уже полтора десятилетия является худшим кошмаром Кремля.

СССР был долговременным проектом правящей КПСС. Современная Россия - проект мафии спецслужб, не имеющий долгосрочных перспектив. Именно по этой причине СССР никогда не позволял себе столь откровенного милитаризма, шовинизма и ксенофобии, как это практикуется в современной России. Если Страна Советов прикрывалась голубками и оливковыми ветвями, то Российская Федерация гордо бряцает оружием. Если СССР замалчивал черные страницы своей истории, то в современной России их защищают и возвеличивают, оправдывая гибель миллионов людей.

Миролюбие и гуманизм отброшены за ненадобностью. Все то, что СССР пытался замаскировать, нынешняя Россия выставляет напоказ, причем, именно потому, что, вопреки расхожему мнению, российские власти вовсе не строят СССР-2.

Советская идеология была инструментом экспансии, направленной на доиндустриальную часть мира. Идеология современной России предназначена исключительно для изоляции от остального мира её самой и немногочисленных российских колоний: Приднестровья, Абхазии, Южной Осетии, Крыма и восточных территорий Украины. Все перечисленные анклавы де-факто находятся под российской оккупацией, осуществляемой либо напрямую, либо через буферные структуры. Они должны, в первую очередь, внушать страх элитам постсоветских государств, максимально долго удерживая их под российским контролем. В отличие от СССР задача завоевания симпатий этих элит не стоит в принципе. Эта разница и диктует иные подходы и решения.

Покойный СССР стремился к мировой гегемонии и переустройству планеты по собственным лекалам - к сокрушению индустриального мира и глобальному откату в доиндустриальный мир. Этого было невозможно добиться только силой оружия, и Кремль ввязался в грандиозную битву за сердца и души землян. Советский режим нуждался в многомиллионной армии сторонников за рубежом и формировал её, в иные периоды даже довольно успешно, неизменно подчеркивая, что СССР защищает интересы трудящихся всего мира. Социалистическая модель преподносилась как образец для подражания, что требовало от Страны Советов видимости лидерства во всех сферах жизни.

Современная же Россия, являясь на нынешнем этапе вспомогательным проектом глобальной русской мафии, уже не гонится за мировым господством, решая ограниченный круг региональных задач. Для этого ей вполне достаточно терроризировать слабых соседей, давая собственному населению возможность упиваться вымышленным "имперским величием".

Советскому проекту требовался "новый советский человек", готовый терпеть любые невзгоды во имя великой миссии. Современный российский проект не нуждается в "новом россиянине" и не навязывает населению искусственных моральных планок. Он ориентирован на обывателя – ограниченного, завистливого и агрессивного. Его воздействие на умы и сердца основано на эксплуатации худших качеств человеческой натуры.

Обыватель не желает считаться с другими людьми и ставить себя на их место - и Россия тешит его эгоцентризм. Обыватель недолюбливает тех, кто непохож на него - и ему на государственном уровне дозволено презирать "хохлов", "лабусов", "молдавошек", "чурок" и прочих соседей, считающихся неполноценными. Обыватель завидует тем, кто живет богаче - и российское государство всецело поддерживает его неприязнь к благополучным "пиндосам" и "еврогеям". Обыватель хочет гордиться собственной персоной, не имея на то никаких оснований - и Россия дает ему поводы для гордости: "Мы побеждаем! Мы побили жалких грызунов в 2008-м и бьем трусливых бендеровцев в 2014-м! Мы плюем на Европу и Америку! Мы забрали Крым, а теперь забираем Донбасс!"

Несмотря на то, что ресурсы такого проекта ограничены, он более устойчив, чем советский проект - именно потому, что апеллирует ко всему низменному в человеке, что не требует работы над собой и внутреннего роста. Устойчив в том смысле, что Кремль, даже при минимально благоприятном для себя сценарии, сможет сохранять контроль над оболваненными массами в ситуации, несравненно худшей, чем та, которая предшествовала падению Советского Союза. Ведь если даже западными стараниями ситуация с колбасой резко ухудшится, у Кремля есть для народа нечто более привлекательное, чем банальная сытость: агрессия, ненависть к чужакам, культ грубой силы и приносимое всем этим сладостное чувство превосходства над слабыми. Как следствие, Россия 2010-х значительно жизнеспособнее и устойчивее, чем СССР 1980-х. Конечно, из этого не следует, что российский режим вечен и неуязвим. Однако скорого краха по советскому сценарию ждать не стоит.

Когда же этот крах все-таки настанет, его последствия для россиян будут ужасны. После выработки ресурсов, мафия просто уйдет, оставив миру территорию современной России, дальнейшая судьба которой не будет её интересовать. Эта территория будет пребывать в совершенно разоренном виде. Когда же обнаружится, что её одичавшее и деградировавшее население не поддается ни перевоспитанию, ни включению в современные производственные циклы, и, одновременно, по причине своей агрессивности, несет прямую угрозу для остального человечества, то последствия этого открытия будут для населения России самые печальные.

Что же касается общемировых сценариев, то здесь пока нет определенности - но есть существенные риски. Как уже было сказано, прогресс человечества исторически неизбежен только стратегически, в рамках общей тенденции развития, что совершенно не исключает частных случаев отката назад. Глобальная мафия постсоветских спецслужб способна сыграть роль организационного, и, в значительной степени, финансового центра всех антииндустриальных сил - посмотрим же, кого она может сплотить вокруг себя и поставить себе на службу.

За последние 60-70 лет численность населения Земли увеличилась более чем втрое. При этом, основной рост населения пришелся на страны доиндустриальной формации. Это означает, что полку сеньоров и юнитов - потенциальных, как мы уже выяснили это раньше, противников перехода к индустриальной формации, существенно прибыло. Пик демографического взрыва пришелся на 1970—1980-е годы, сейчас рост пошел на убыль, но еще не прекратился. Ожидается, что к середине XXI века на Земле будут жить девять миллиардов человек, из них пять — в Азии, а к концу века — 10 миллиардов.

Однако такой рост населения стал возможен только благодаря технологическим достижениям развитых индустриальных стран. Именно благодаря им и были нейтрализованы факторы, обеспечивавшие ранее высокую смертность, что исключало столь быстрый прирост населения.

Таким образом, создалась двойственная ситуация. С одной стороны, доиндустриальные страны стали обладателями огромных людских ресурсов, притом, со значительным преобладанием пассионарной молодежи. С другой, сохранить достигнутую численность населения, защитив его от вымирания, они смогут, только опираясь на технологии индустриальной формации. Ситуация может развиваться двояко: либо процесс перехода к индустриальной формации во всем мире резко ускорится, либо, напротив, произойдет глобальный социальный откат к доиндустриальной эпохе, сопровождаемый сокращением населения Земли до доиндустриального уровня в 1,2-1,5 миллиардов людей максимум. И хотя наилучшие шансы войти в число выживших получат в этом случае жители стран индустриального центра, сами эти страны, по результатам глобальной социальной катастрофы, могут быть отброшены на доиндустриальный уровень. Именно такой сценарий и обеспечил бы глобальной русской мафии наиболее выгодные для неё позиции в посткризисном мире. Что же касается доступных ей ресурсов, то уже сегодня она вполне способна сплотить и бросить в бой против индустриального мира сотни миллионов доиндустриальных пассионариев, разработав и внедрив в их массы приемлемые для этого лозунги. Множество фактов, указывающих на то, что русская постсоветская мафия сыграла значительную роль в становлении ИГИЛ, говорят о том, что такая угроза вполне реальна.

Несколько слов об отдаленных перспективах

Хочется верить, что картина мировых процессов, изложенная здесь, дала читателю некоторое представление о том, что в действительности происходит в современном мире в целом, в России, и на постсоветском пространстве. Хочу лишь ещё раз подчеркнуть, что Россия, как таковая, ни в коей мере и никаким образом не является ни «уникальной цивилизацией» ни даже «специфическим явлением мировой культуры», как это пытается представить официальный кремлевский агитпроп. Развитие России проходит в русле современной нам формационной борьбы по общим для всего мира законам.

Полагаю, будет уместным сказать и несколько слов о дальнейших перспективах общемирового развития. Хотя эта тема и находится немного за рамками нашего разговора, коснуться её необходимо, и вот почему. Одним из основных идеологических трюков, применяемых адептами доиндустриальной формации, является критика капитализма с позиции его основной идеологической установки: святости и неприкосновенности частной собственности, которая влечет за собой примат собственности над личностью. Иными словами – и мы уже говорили об этом ранее, полноправная личность в условиях доиндустриальной формации может существовать только как собственник. Любые её права при внимательном анализе оказываются производными от права собственности.

Это дает возможность критиковать «бездуховность» индустриального общества. Бесспорно, такая критика основана больше на эмоциях, чем на логике и фактах. Все модели социальной организации, предлагаемые такими критиками в качестве образцов «духовности», от религиозной общины до общества тотального распределения, будучи реализованы на практике, приводят к полнейшему нивелированию прав отдельного человека – о чем убедительно свидетельствует весь известный исторический опыт. По сути же своей, все эти социальные модели вообще построены на отрицании прав отдельного человека вне какой-либо ленной вертикали, то есть, являются абсолютно доиндустриальными.

И, тем не менее, в критике индустриальной формации все-таки присутствует рациональное зерно. С точки зрения гуманистического подхода, ставящего превыше всего мыслящую личность, выведение прав личности из собственности действительно выглядит несколько ущербным. Не отрицая того факта, что индустриальная формация обеспечивает сегодня несравнимо большее приближение к гуманистическим идеалам, чем любой тип отношений, реализуемый в рамках доиндустриальной формации, приходится признать, что и это приближение вызывает ощущение недостаточности и чувство неудовлетворенности.

Кроме того, позволительно задаться и другим вопросом. Очевидно, что по мере развития технологий и экономики доиндустриальная формация рано или поздно будет окончательно вытеснена индустриальной. Но произойдет дальше, когда индустриальная формация окончательно одержит верх? Может ли дальнейшее технологическое развитие породить ещё одну волну качественных социальных изменений?

В ходе нашего разговора мы уже затрагивали этот вопрос, и ответ на него был дан положительный: да, за индустриальной формацией, по мере её развития, неизбежно последует следующая, постиндустриальная формация. Теперь, вооруженные представлениями о процессах, идущих в современном мире, мы можем разобраться и в том, как и почему будет происходить такой переход.

Начнем с того, что индустриальный мир (то есть та часть мира, в которой организация жизни, свойственная индустриальной формации, решительно преобладает над доиндустриальными социальными конструкциями) и весь мир в целом, экономическим и культурным локомотивом которого является его индустриальная часть, за последние тридцать лет изменились так существенно, что можно с уверенностью говорить об их переходе в новое качество.

Во-первых, мир стал уже абсолютно глобальным. Он объединен единой финансовой системой, обеспечивающей глобальное перемещение капиталов, и общей сферой производства, с отчетливой общемировой кооперацией и специализацией. Мироустройство, основанное на идее территориальных государств, в условиях индустриальной формации превращается в очевидный анахронизм, и постепенно утрачивает свое значение. Этот процесс идет сразу в двух направлениях. С одной стороны, индустриальные государства все в большей мере становятся инструментами транснациональных банков и корпораций (ТНБ и ТНК), соперничая уже не столько за территории и ресурсы, сколько за право быть нанятыми транснациональными структурами для обслуживания их интересов. С другой, в условиях коммуникационной революции, всё большее влияние обретают гражданские объединения «по интересам»: от самоорганизованных групп различных форм и направленности, решающих различные нишевые задачи, а также задачи местного самоуправления, либо плотно контролирующих чиновников, избранных или назначенных для решения этих задач - до глобальных профсоюзов и всемирных сетевых сообществ. Все чаще две этих силы организуют диалог напрямую, через голову классического государства. И, вопреки распространенному заблуждению о неизбежности конфликтного характера этого диалога, он, по мере развития технологий и экономики, и сопровождающий это развитие культурный рост, становится все более и более конструктивным. По сути, перед нами предстают два класса индустриального общества в их чистом виде. Они шаг за шагом отбрасывают уже ненужные им доиндустриальные формы организации, основанные на государственном устройстве в его привычном, «вертикальном» понимании. И, как мы уже говорили ранее, по мере прихода формации к «чистому» виду, без примеси других формаций, отношения классов, входящих в эту формацию, все в меньшей степени носят характер борьбы, и все в большей – партнерства. Всё это происходит вопреки утверждениям Маркса, приписавшего пролетариату роль «могильщика капитализма».

В производственной и технологической сфере в мире также произошли принципиальные изменения, серьезно повлиявшие на социальную структуру общества. Наметившийся в 1980-х годах взлет робототехники несколько задержался в связи с глобальным перераспределением промышленных мощностей. Корпорациям в тот период оказалось экономически выгоднее переориентироваться на человеческие ресурсы ряда периферийных стран, превратив сотни миллионов выходцев из деревни в недорогих в содержании и легкозаменяемых роботов. Дешевизна рабочей силы Китая и других стран Юго-Восточной Азии сыграла решающую роль в переносе на их территорию большой доли мировой индустрии.

Однако промышленное развитие этих регионов неизбежно вызывает в них рост потребления, уровня жизни, и, в ещё большей степени, рост запросов и ожиданий. Вчерашние безропотные рабы объединяются в профсоюзы и начинают вести борьбу за свои права. Как следствие, рынок дешевой, и, вместе с тем, пригодной для использования в высокотехнологичном производстве, рабочей силы сегодня сокращается. А ещё оставшиеся неосвоенными территории, могущие стать новыми рынками дешевого труда, по целому ряду причин крайне трудны для освоения, и, в любом случае, потребуют затрат больших, чем массовая роботизация. Промышленные роботы, внедрение которых задержалось из-за доступности дешёвой рабочей силы, становятся всё привлекательнее. К примеру, Foxconn, один из крупнейших китайских производителей электроники, прославивший себя на весь мир особенно изощренно-бесчеловечной эксплуатацией рабочих, столкнувшись с сопротивлением профсоюзов, уже грозит заменить сотни тысяч работников машинами.

Таким образом, обрушение мирового рынка малоквалифицированной рабочей силы – актуальнейший и неизбежный этап нашего времени. Эпоха живого конвейерного раба, встроенного в сложную технологическую цепочку, практически безграмотного, но обученного элементарной дисциплине и выполнению простейших операций, подходит к концу. Его содержание в новых условиях обходится слишком дорого, к тому же он привносит в технологические процессы совершенно нежелательный там человеческий фактор.

Это обрушение идет уже сегодня, у нас на глазах. Наступление на права низкоквалифицированных работников приобрело массовый характер. Во всем мире происходит их массовая прекаризация, вытеснение на маргинальную обочину, где царит временный найм, и трудовые отношения, могут быть расторгнуты работодателем в любое время. Причем, это особенно заметно именно в индустриальных странах. Такое наступление на права пролетариата стало возможным по единственной причине: рыночная ценность единственной собственности, которой он владеет – его собственного неквалифицированного труда, резко упала. В огромном числе случаев она упала до нулевой отметки, то есть его труд может быть востребован только в дотируемых отраслях, фактически не приносящих дохода и поддерживаемых искусственно в качестве временной меры, либо по социальным, либо по структурным соображениям. Это поколебало статус данной категории пролетариев, как собственников – а, как уже было сказано, в условиях индустриальной формации только собственники являются субъектами права. Налицо, таким образом, все признаки разложения в новых условиях одного из ключевых классов индустриальной формации.

Одновременно разлагается, утрачивая свои позиции, и второй класс индустриальной формации – буржуазия. Номинальное право собственности и реальное право управлять ею все сильнее разрываются и отдаляются друг от друга. Крупные личные состояния утрачивают смысл: личное потребление их владельца, даже при самых нескромных запросах, в любом случае составляет незначительную долю имеющихся ресурсов. Самостоятельно управлять таким состоянием тоже невозможно – здесь требуется целая команда специалистов. Существование крупного состояния, сосредоточенного в одних руках, имеет смысл только в тех случаях, когда владелец с его помощью воплощает в жизнь какую-либо идею, техническую, или социальную, выстраивая деятельность команды управляющих именно в этом направлении. Иными словами, любое крупное состояние, превышающее некоторый предел, определяемый уровнем личного потребления, имеет смысл только как инструмент коллективной социальной и творческой деятельности.

Большая же часть крупных состояний сегодня абсолютно деперсонифицирована, и находится не в личной, а в корпоративной собственности. Кроме того все большую долю мирового капитала составляет капитал, получаемый при помощи финансовых инструментов высокого уровня, уже в полном отрыве от каких бы то ни было вещественных форм. Иными словами, самым распространенным видом собственника становится обладатель некоторого количества акций или иных ценных бумаг, а единственной целью такого владения является получение ренты. При этом, сумма ренты, превышающая личное потребление, опять-таки, оказывается лишена какого-либо практического смысла (см. выше). Таким образом, личный капитал все в большей мере приобретает распределительную функцию, связанную с обеспечением личного потребления его владельцев, во-первых, и становится инструментом их творчества – во-вторых. Большая же часть капитала обобществляется.

Здесь, правда, позволительно задаться вопросом: насколько она социализируется, обобществляясь? Не является ли такое обобществление в рамках корпораций откатом назад, к доиндустриальной формации?

Действительно, в условиях «разбавления» индустриального мира доиндустриальными элементами, что обязательно происходит в первой фазе очередного цикла его расширения, и о чем уже шла речь выше, подобные процессы несут в себе серьезные риски. Профессиональная группа менеджеров, являясь в условиях индустриального общества межклассовой группой, в которую входят как представители буржуазии, так и представители пролетариата (в каждом конкретном случае это определяется по тому, что составляет основную долю доходов данного лица: вознаграждение за нынешнюю работу по найму, или рента, получаемая от сумм, накопленных за время работы по найму ранее) испытывает сильнейшие соблазны, связанные с переходом на сторону доиндустриальных классов. В случае отката к доиндустриальному обществу, эта группа, безусловно, повышает свой статус, переходя в ряды сеньорального класса – и загоняя в ряды юнитов прекаризованный пролетариат.

Практические единственной, но очень серьезной линией обороны, на которой и организуется сопротивление такому откату, оказывается, как уже говорилось, культурный барьер. Именно на его основе и возникает, во-первых, гражданское сопротивление большей части общества, а, во-вторых, неприятие отката к доиндустриальным отношениям со стороны значительной части самих менеджеров, воспитанных и сформированных как личности в условиях именно индустриальной формации. Но, как явствует из сказанного выше, в условиях первой фазы расширения индустриального мира на территорию доиндустриального, сторонники и защитники индустриальной формации, как среди активистов гражданского общества, так и в рядах профессиональной менеджерской корпорации могут в какой-то момент оказаться в меньшинстве. Прогресс человечества исторически неизбежен только стратегически, а вот тактически он несет в себе постоянный риск срыва и отката назад. Причем, такие тактические отступления, как уже было сказано, вполне могут длиться веками и определять жизнь миллиардов людей на протяжении нескольких поколений.

Но если срыва в доиндустриальный мир удастся избежать – а такой сценарий, несмотря на все сложности и риски, является сегодня все-таки более вероятным, то, как будут развиваться события в дальнейшем?

Отметим важные для понимания дальнейшего хода событий детали. Начнем с того, что рынок востребованного труда никуда не исчезает. Меняется лишь структура спроса: востребованным оказывается все, что не поддается автоматизации. Это, во-первых, некоторое число мест в промышленности – квалифицированные специалисты, в том числе и те, кто обеспечивает работу автоматизированных комплексов, и квалифицированные менеджеры.

Это, во-вторых, значительное число рабочих мест в сфере логистики и обслуживания. Но эти сферы в ближайшее время также будут автоматизироваться – это раз. Далее, работа в этих сферах в большинстве случаев не требует высокой квалификации и творческого подхода, а, следовательно, оказывается желанной для миллионов работников тех отраслей, которые уже подверглись автоматизации – это два. Как следствие, рыночная ценность труда в этой сфере невысока, зато высок уровень конкуренции. Как следствие, большинство работников в полной мере испытывают на себе все трудности прекаризации. Меньшинство, избегающее этих трудностей – это как раз те, чья работа требует высокой квалификации и творческого подхода.

Это, в-третьих, выполнение разного рода штучных работ и изготовление штучных изделий. Однако и в эту сферу деятельности – надо сказать, достаточно обширную и многообразную в настоящее время, тоже решительно проникает автоматизация. Одно только широкое распространение 3D принтеров – а это уже вопрос не будущего, а настоящего времени, коренным образом изменит ситуацию в этой части рынка труда уже в ближайшие годы.

Наконец, в-четвертых, это творческая деятельность в чистом виде: области, где нет, и не может быть готовых рецептов, где каждый день надо искать что-то новое. Это наука и искусство, а также профессиональные вершины многих профессий.

Иными словами, характер востребованной рабочей силы принципиально меняется. Востребованными остаются те, кто сочетает способность к творчеству с высокой квалификацией. Более того, значимость интеллектуального и творческого наемного труда в общей работе мировой экономики непрерывно возрастает. Растет и доля интеллектуального труда, вложенная в производство любого конкретного изделия, даже самого незатейливого. При массовом, и дешевом относительно единицы продукции, производстве, за этим изделием неизбежно стоит труд высококвалифицированных и творческих работников. Которые, собственно, и обеспечили возможность большой массовости при низкой цене – за счет разработки и поддержания в рабочем состоянии сложных производственных линий.

Здесь происходит ещё одно явление, очень важное для понимания происходящего. В условиях индустриальной формации рыночная стоимость труда высококвалифицированных специалистов, начиная с какого-то уровня, превышает уровень их потребления. Отмечу, к слову, что уровень потребления растет вовсе не взрывообразно, феномен "общества потребления" - типичное явление переходного, межформационного общества. В индустриальном обществе на уровень личного потребления наложены жесткие культурные ограничители. А поскольку индустриальное общество создает условия для превращения в капитал даже самых скромных финансовых ресурсов, то высококвалифицированный пролетарий мало-помалу "обуржуазивается". Часть своего дохода он по-прежнему получает как наемный работник, а часть - как рантье.

Окончание следует

Мировые центры силы (часть первая)

Мировые центры силы. Часть вторая

Мировые центры силы. Часть третья

Мировые центры силы. Часть четвертая

Мировые центры силы. Часть пятая

Обсудить