Лицо на экране. Еще один телевизионный аттракцион?

Предметный разговор о воцарившемся в последние годы на телеэкране сверхкрупном плане, предполагает обращение к истокам этого феномена.

И здесь нетрудно обнаружить его концептуальные связи с изобразительным искусством последней трети двадцатого века. Макрофотографический портрет «человека с улицы» привнес в искусствоведческие определения термин «гиперреализм». Привычную тематику этого модного постмодернистского течения составляют реалии повседневной жизни, городская среда, объекты хай тек и, в частности, портрет, при создании которого отдельные детали человеческого лица увеличиваются специальной оптикой до сверхкрупности, и новое эстетическое качество приобретается за счет их непривычного звучания. Однако запредельная натуральность образов сосредоточивает восприятие зрителя на технологических подробностях и неминуемо выхолащивает эмоциональную составляющую портрета. Суммарный эффект воздействия на зрителя, в свою очередь, рождает ощущение искусственной сверхреальности, отчужденной от живого человека.

Было бы полезно обратить внимание на то, что, в отличие от новомодных тенденций, в классической живописи имеют место лишь художественно осмысленные крупности изображения человеческого лица. При всем желании нам не удастся найти «телевизионный» сверхкрупный план ни у Рафаэля, ни у Рембрандта. Впрочем, как и у любого художника-авангардиста двадцатого века. Это дает основание предположить, что существует негласный этико-эстетический предел приближения к человеческому лицу, некий «параллакс видоискателя» (как принято называть схожее явление в фототехнике), минимальная дистанция приближения, за которой начинается искажение самой сути происходящего. И в этом общем принципе, принятом всей классической изобразительной культурой, прочитывается уважение к личности и признание за ней права на обладание своей, заветной и лишь Богу ведомой тайной. Потому и появляется у зрителя глухая оторопь при просмотре некоторых нынешних телешоу, а с нею - чувство неловкости, непременно овладевающее человеком при чрезмерном и фамильярном приближении к чьему-то лицу.

Вдруг открытые зрителю мельчайшие фактурные подробности неожиданно превращаются в отдельное от передачи зрелище, самоценный аттракцион. Но в этом случае может быть вполне резонно поставлена под сомнение не только этичность подобного технического приема, но и тесно связанная с нею эстетичность всего творческого замысла.

Допустимо ли вообще превращать изображение человеческого лица в аттракцион? Можно ли перекладывать смысловые задачи дискуссии на реакции зрителя совершенно иного толка? Скорее всего, это позволительно лишь тогда, когда существует обоснованная содержательная задача, и детали, выделяемые неестественной крупностью, призваны сыграть самостоятельную драматургическую роль.

Отвлечение внимания зрителя на специфическую жизнь лица во всех его анатомических особенностях (морщинках, оспинках, шрамах, порах, и т.д.), как правило, скрытых от взгляда при обычном расстоянии до собеседника, ощутимо урезает смысловую долю текста и разрушает естественную, живую атмосферу дискуссии.

Быть может, было бы целесообразно подробно  рассмотреть в исторической перспективе
психологические корни бездумного небрежения личным пространством человека и в итоге указать,
что существует несколько причин, обусловивших подобное явление.
Но в рамках данной статьи ограничимся лишь предположением, что главное заключается в
ценности каждой отдельно взятой личности и той значимости, которую ей придает социум,
во многом  воспитанный роковыми словами Маяковского: 
«Единица - вздор,
единица - ноль, 
один -
даже если
очень важный - 
не подымет
простое
пятивершковое бревно, 
тем более
дом пятиэтажный…» 

Эти поэтические строки, ставшие и отражением и девизом некогда существовавших советских реалий, сыграли драматическую роль в истории народа. Доктринарное отрицание неизмеримой цены каждой личности порождает пренебрежительное отношение к человеку. Отсюда - и вседозволенность в обращении с его сугубо личным пространством.

Уместен ли термин «нагота» если речь идет о лице человека? Пожалуй, да, если зрителю упорно навязывается сверхкрупный план, раскрывающий микродетали, не имеющие ничего общего с контекстом передачи - когда телекамера приближается к лицу героя так близко, что невольно «обнажает» его лицо.

И это в то время, когда во всем мире действуют жесткие законы по охране персональной информации. Если оценивать происходящее под этим углом зрения, то определенные микродетали лица, такие, как фактура кожи, поры, волоски и т.д., можно с уверенностью отнести к указанной категории информации. Они ведь не доступны взгляду при условии, что собеседники находятся на некотором, общепринятом расстоянии друг от друга. Так чем же, если не нарушением упомянутого закона следует признать злоупотребление сверхкрупными планами на экране телевизора?..

Социальная жизнь основана на общих принципах. И, если поискать аналогии, то императив бережного обращения с интимным пространством человека может представить, в частности, медицинская этика. Думается, что есть все основания ожидать от автора телевизионного изображения такого же, как от медика, щепетильного отношения к изображаемой модели.

В мизансцене любого общения на равных присутствует функциональность, обусловленная возможностями человеческого слуха и зрения. Естественная дистанция между говорящими наработана веками и воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Нарушение этой дистанции уже само по себе переводит дискуссию в совершенно иное эмоциональное поле. И далеко не всегда искусственно «подогретая» эмоциональность может стать продуктивным компонентом экранного месседжа.

Приходилось ли кому-нибудь из нас без меры приближаться к лицу собеседника в ходе вполне официальной беседы? Почти наверное, нет. В человеческом общении есть утвердившиеся веками нормы и принципы, которые воспринимаются нами как естественные. И для того, чтобы проявить уважительное внимание к словам собеседника вовсе не обязательно рассматривать его лицо в лупу.

Кстати при подобном ракурсе от глаз безнадежно ускользают не менее важные выразительные детали. Ну, например, такие, как руки… Известно же, что они могут очень много рассказать о человеке. В том числе, и о его профессионализме, если речь идет о телеведущем. Но мы видим, как зачастую руки телезвезды не находят себе места, мечутся в кадре, нервно переплетаются, ломают пальцы. И тем отнюдь не способствуют сосредоточению внимания на предмете разговора. А телеведущему невдомек, что он стал жертвой одной из хорошо известных профессиональных лакун начинающего актера - неумению занять свои руки в кадре. В сложных случаях более опытные профессионалы находят приемлемый выход в том, что вертят в руках ручку, курительную трубку, очки, четки и т.п.

В непростой ситуации перед беспощадным объективом телекамеры не стоит полагаться на то, что «острота» приема «вывезет» из любой неловкости. Ни для кого не секрет, что любые формальные новшества таят в себе немало коварства, и при недостатке внимания к интегральному звучанию телепередачи способны кого угодно завести в тупик. Здесь, пожалуй, ощущается отсутствие профессионального режиссера в реализации постановочной части проекта.

Наверное, было бы не вредно помнить и о том, что есть так называемые «самоигральные» лица. Ну, предположим, «нос картошкой» и т.д. Такое острохарактерное лицо само по себе есть некий рассказ - с оттенком доброго юмора, или напротив, окрашенный априорной отрицательной эмоцией. При сверхкрупном плане именно эти внешние характеристики лица «оттягивают» на себя главный зрительный акцент. И тем исчерпывают суть всей хитроумной затеи автора телешоу.

Кроме всего прочего, в рассматриваемом телевизионном приеме, к сожалению, достаточно сложно обнаружить творческую новизну. Невольно возникают ассоциации с похожими передачами из далеких столиц, где они реализуются чуть более искусно, но подвержены таким же концептуальным промахам. Похоже, что за этим выбором тележурналистов чаще скрывается не душевный посыл, а вполне конъюнктурные соображения и стремление оставаться в «тренде» сиюминутной моды на стилистику телевизионной лексики. Не оправдываются и надежды авторов достичь большей искренности героя за счет максимального приближения к его лицу, к глазам, и этакого «заглядывания в его душу». Искомый эффект все равно будет «забит» визуальными помехами. Иллюзии, связанные с применением этого технического приема, не обошли стороной и создателей коммерческих телевизионных сериалов. Но и они не могут похвастаться слишком успешными результатами.

Чрезмерное увлечение сверхкрупными планами лица, скорее всего, свидетельствует о том, что авторы не вполне отдают себе отчет в самоценности визуального компонента телевизионного изображения. А ведь на заре кинематографа, во времена немого кино именно изображение брало на себя практически все смыслы, и лишь изредка подкреплялось титрами. При этом зритель получал полный аккорд – не только эмоциональный, но и информационный. И все это - лишь за счет выразительных возможностей изображения.

Вот так и получается, что при сверхкрупных планах камера и диалог в своих смысловых ипостасях часто расходятся друг с другом и рассказывают совершенно разные истории. Диалог витает в горних высях, а объектив дотошно повествует об анатомических несовершенствах лица, на которое направлен объектив.

Можно предположить, что, используя сверхкрупный план как творческий прием, автор рассчитывает на то, что человек, вынужденно рассматривающий доселе неведомые и потому будто бы запретные для него мельчайшие детали лица собеседника, в глубине души испытает, пусть неосознанно, некоторое смятение. Тем самым он приоткроется, лишится защиты, обеспеченной привычным безразличием к потоку лиц на экране, и окажется более восприимчивым к любой втолковываемой ему информации.

Ведущий телешоу, что называется, «до отказа» приближает зрителя к лицу своего собеседника. При этом, чтобы убедить зрителя в своей приверженности демократическим принципам, автор и себя подвергает такой же процедуре разглядывания, априори отметая любое обвинение в дискриминации своего героя перед камерой. Однако чтобы с таким бесстрашием подставлять свое лицо практически под микроскоп нужно обладать завидной уверенностью в себе. И, как ни крути, а в навязывании зрителю собственного лица невольно проглядывает оттенок некоторого самолюбования. В иных обстоятельствах, когда собственное эго воспринималось бы с должной мерой требовательности, применение сверхкрупного плана, скорее вызвало бы некоторое смущение на лице телеведущего – сродни естественной застенчивости любого человека, когда перед ним возникает перспектива публичной демонстрации своей наготы.

Сказанное выше не следует толковать как пристрастие автора данной статьи к всевозможным запретам. Понятно, что в искусстве вообще не должно быть ничего запретного. Иначе оно перестанет быть реальной составляющей нашей жизни. Но иногда не мешает хорошенько взвесить все плюсы и минусы избранного творческого приема.

Если даже предположить, что создатели телешоу руководствуются самыми добрыми намерениями, и лишь отчаянное стремление разбудить сонно дремлющего у экрана обывателя, пробиться к его уму и душе, заставляет тележурналиста пускаться во все тяжкие - все равно не стоит превращать лицо собеседника в далеко не всегда занимательный аттракцион. Общий эмоциональный и композиционный аккорд телешоу вопреки всем усилиям окажется смазанным побочными эффектами формального приема, останется громоздким и перегруженным нефункциональными параллельными смыслами. А ведь по-настоящему важная информация может и должна быть изложена в максимально доступной, незамысловатой форме. И вряд ли экзотические изыски могут способствовать ее усвоению.

Потому и вздохнет зритель облегченно, когда погаснет свет в студии, потому и вымолвит про себя, обращаясь к телеведущему: «Слышь, дружище, не забывай, что еще давным-давно один прозорливый классик заметил: на всякого мудреца довольно простоты!..»

Обсудить