Наказание за свободу. Как в России понимают причины и последствия терактов в Париже

Франция, безусловно, выстоит – как и мир, столкнувшийся с подобной угрозой. Но когда бы ни была одержана физическая победа над терроризмом – моральная одержана сразу, уже в тот момент, когда граждане страны не противопоставляют свободу и безопасность страны. Одно не имеет смысла без другого. Иначе, если отказаться от свободы, за что тогда бороться?

Главное зло пропаганды даже не агрессивная риторика (она, как мы видим, легкоуправляема), а потеря людьми естественных человеческих инстинктов. Конформизм российских элит, выступающий в качестве единственной реальной идеологии, привел к разжижению внутренней этики. Элиты: чиновники, политологи, работники прогосударственных медиа – не только не способны без указаний принимать какие-либо решения, но не способны самостоятельно решать человеческие вопросы: о добре и зле, о сострадании, сочувствии.

Спустя время можно говорить о чьих-то ошибках и заблуждениях, но первая естественная реакция на массовую гибель людей в результате теракта – сочувствие горю. Однако сегодня даже жалость не может быть «беспартийной». С самой ночи, когда стало известно о трагедии, государственные медиа в первую очередь говорили о вине французов – вспоминая, например, «Шарли эбдо». Радиостанции, которые в отличие от телевидения еще с ночи переверстали сетки вещания, припомнили Франции все грехи вплоть до колониальной политики в ХIХ–ХХ веков. Ведущие применяли чудеса изворотливости – как не прослыть совсем уж бездушными, но при этом продолжать «критику европейского образа жизни». Владимир Путин дважды за утро 14 ноября выражает слова соболезнования Франции – это в том числе и сигнал для медиа. Мгновенно изменился тон – появились наконец просто слова сочувствия. Ведущие теперь заботливо поправляют излишне распоясавшихся слушателей в эфире. Ведущий «Вестей в субботу» («Россия 1») произносит монолог о любви к Франции (на фоне флага Франции); там же – репортаж о москвичах, которые выражают соболезнования у посольства. Однако заканчивается программа выводом, который звучит рефреном весь день: со вчерашнего дня (14 ноября) наступил какой-то «новый мир», который, как нам дают понять, предполагает отказ от некоторых свобод, – и Запад это «должен наконец осознать».

Франсуа Олланд заявил о введении чрезвычайного положения и сравнил серию терактов с объявлением войны. Для людей с «силовой психологией» слова «чрезвычайное положение», «жесткая реакция», «усиление безопасности», «закрытие границ» звучат как музыка. В навязчивом повторении этих слов в эфире есть особый смысл: они надеются, что Франция, как Россия после Беслана, во имя борьбы с терроризмом откажется от части своих политических свобод. Эксперты повторяют, что теракты – повод для Франции «одуматься», стать серьезнее, отказаться от легкомысленности. «Несерьезность» и «легкомысленность» в их представлении – это синонимы демократии (они уверены в глубине души, что демократия – это притворство). Политолог Абзалов: «Теперь у Олланда есть бонус на усиление власти». Политолог Багдасаров перечисляет необходимые меры для Франции: усиление границ, жесткий визовый режим, ужесточение мер безопасности. Общую надежду выражает ведущий канала «Россия 1» Владимир Соловьев: «Если страна воюет, нельзя отстаивать политику открытых дверей». Ему вторят все собравшиеся в студии. Политолог Дмитрий Куликов: «Полицейское государство введут! Нет никаких сомнений». «Прежние правила жизни неприемлемы. Без изменения подхода к передвижению внутри Евросоюза невозможна безопасность». Теракты во Франции служат поводом для возможного ограничения свобод даже в России (!) – обсуждается предложение ограничить массовые мероприятия.

Общую надежду выражает ведущий Владимир Соловьев: «Если страна воюет, нельзя отстаивать политику открытых дверей»

Звучит тезис о «провале политики мультикультурализма», притом что французские эксперты отрицают само наличие какой бы то ни было официальной «политики мультикультурализма»: это интеллектуальный фантом, придуманный исключительно внутри России, однако он продолжает оставаться фундаментальной базой для спекуляций. «Виноват мультикультурализм, виновата толерантность». Толерантностью в данном случае называют «излишнюю мягкость по отношению к беженцам», «безудержную поддержку миграции».

Это больная тема для пропаганды: несмотря на много раз обещанный в течение последнего года «крах Европы», Европа не отказалась от мигрантов, не закрыла границы, и признаков краха не видно. Протоиерей Чаплин: «[Закончился] век толерантности, плюрализма, отказа от истин. Никто не отсидится в уютном мирке капиталистического обывательского рая». Священник Дмитрий Смирнов также предлагает «отказаться от толерантности» – во имя борьбы с терроризмом. Тут игра слов: речь о мигрантах, но фраза приобретает и общий смысл: «толерантность» означает тут все худшее, что, по мнению говорящих, есть в западной цивилизации.

Эта риторика, безусловно, имеет практические цели: размыть разницу между авторитаризмом и демократией, доказать, что любые идеи вторичны, а природа любого государства первична, одинакова и что всякий государственный деятель только и ждет возможности закрутить гайки. Знакомая нам попытка оправдать себя за счет худших, а не лучших черт других.

Но у этой риторики есть и личный счет. Радость по поводу возможного отказа Европы от демократических ценностей – это, по Фрейду, компенсация за собственную социальную неудачу. Поскольку у нас самих европейская жизнь «не получалась», хочется теперь думать, что она не могла получиться в принципе ни у кого. Что демократия – это мираж, заблуждение, иллюзия человечества. Это восходит еще к одному, более фундаментальному российскому представлению – что сама идея политической свободы является временным помешательством, заблуждением. Стремление к свободе традиционно считается в России болезнью, ошибкой молодости. Отказ от свобод понимается как естественный момент взросления. Доминирующая идея в медиа: теракт во Франции – это «расплата за нежелание повзрослеть». «Шарли эбдо», беженцы, теракты 14 ноября – после всего этого Франция должна была бы «повзрослеть». Теперь это «откроет глаза Европе», «может быть, Франция поймет», попутно еще и освободившись от зависимости от США. Америка звучит рефреном во всех геополитических рассуждениях: публицист Делягин напрямую возлагает вину за теракт на США, которые таким образом «показали, что начнется» в Европе, если та будет противостоять подписанию торгового соглашения о Трансатлантическом партнерстве.

Этот тип сознания изворотлив: для оправдания насилия как нормы жизни он применяет все известные ему спекулятивные приемы: от цинизма («партия Марин Лепен должна снять самые сладкие сливки») до исторических подмен. «Хорошо бы Франция вспоминала о временах де Голля» (Зюганов). Напомним, что при де Голле Франция втянулась в алжирскую войну, которая стала причиной падения Четвертой республики, двух путчей и потери колоний: никакая сила ему не помогла, и именно понимание этого изменило сознание тогдашней Франции.

В качестве альтернативы террористическому насилию эта психология видит только другое насилие – государственное

Помимо прочего, риторика телевизионных комментаторов говорит об абсолютном непонимании природы Европы, демократии, современного мира. Террористы ведут борьбу именно с европейскими свободами. С культурой компромисса. С коммуникацией. Противоположностью этих свобод является всеобщая мобилизация – любимое слово прохановцев, означающее отказ от разномыслия, от той самой толерантности. В качестве альтернативы террористическому насилию эта психология видит только другое насилие – государственное.

Между тем главной силой демократии является не полиция и не спецслужбы, а способность людей к самоорганизации. Прогосударственные медиа сами рассказывают о парижских таксистах, которые готовы возить людей бесплатно; о парижанах, которые предлагают людям переночевать в собственных квартирах. Врачи частной практики во Франции отменили объявленную ими накануне забастовку – чтобы помогать людям. Это и есть акты подлинной, а не формальной консолидации общества, солидарности. Именно способность принимать самостоятельные решения – этические в том числе – делают общество сильным. Трагедия лишь подчеркивает структурную силу такого общества. Оно не требует сигналов свыше, организации и специальных мероприятий – люди сами знают, как себя вести. И это поведение совпадает с сегодняшними задачами общества. Как себя вести, этим людям подсказывает инстинкт – социальный и моральный; который в условиях гражданских свобод делается личным делом каждого. Люди, которых учили человеколюбию, сочувствуют и помогают друг другу, делают то, что могут, в ужасных условиях. Понимание этой способности – и силы свободного общества – недоступно для авторитарной морали.

Авторитаризм делает людей прежде всего нечувствительными. Этически голыми. Франция, безусловно, выстоит – как и мир, столкнувшийся с подобной угрозой. Но когда бы ни была одержана физическая победа над терроризмом – моральная одержана сразу, уже в тот момент, когда граждане страны не противопоставляют свободу и безопасность страны. Одно не имеет смысла без другого. Иначе, если отказаться от свободы, за что тогда бороться?

https://slon.ru/images/avatars/2c525aafeda0bd36db6b94bee234fc44.jpeg

Андрей Архангельский Журналист

slon.ru

Обсудить