У начала времен

Политики - популисты как всадники постиндустриального Апокалипсиса

Возвращение престарелого призрака

Призрак бродит по Европе - призрак популизма. Впрочем, бродит он не только по Европе. Популизм в последние годы стал ведущим политическим трендом во всём мире. Но можно ли говорить о нём как об одном и том же явлении, с общими корнями, или "мировой популизм" - всё-таки фикция, и налицо чисто внешнее сходство?

Вероятно, прежде чем обсуждать, где и как популизм проявляет себя, нужно разобраться, что это такое вообще.

Популизм как политический  инструмент известен с глубокой древности. Типичными популистами были, к примеру, Тиберий Гракх , Гай Марий , Юлий Цезарь и цезарь Август. Все они, к слову, использовали любимый инструмент популистов - референдумы, чтобы в обход римского Сената обращаться к народу напрямую.

 Популизм - всегда наступательный инструмент получения или удержания власти, либо перераспределения власти в свою пользу с целью усиления своих позиций в рамках существующей системы, без её полного слома. В основе лозунгов, выдвигаемых политиками-популистами всегда лежит  ключевое утверждение о том, что именно они представляют интересы большей,  или, как вариант - лучшей части народа, что даёт им право выступать от имени всего народа в целом - поскольку худшую, не согласную с ними, часть можно и не принимать в расчет, и вообще она никакой не народ, а, напротив, народу враждебна. Своих противников  популисты обвиняют в том, что те не беспокоятся об интересах "простого человека". По этой причине - исходя из логики популистов, власть у их оппонентов надо отобрать, и передать её им, популистам. Поскольку именно и только они способны выражать и защищать интересы общества в целом.

Предполагается также, что в действительности популисты представляют вовсе не интересы большинства, а интересы узкой группы лиц, прикрывающихся демагогическими рассуждениями об интересах народа. Низовой опорой популизма является охлократия - вырожденная форма демократии, когда решения принимаются в угоду прихотям толпы. Естественно, что ни о каком большинстве в этом случае вообще нет речи. Полномочия "большинства" присваивает себе агрессивное меньшинство, за которым скрывается и которым управляет небольшая группа манипуляторов.

Всё это, повторяю, не ново. Феномен популизма описан ещё древними греками. Например,  Полибием, жившим за два века до Рождества Христова.  Популистами были большевики - и все последующие генерации советских руководителей. Популистом был Мао Дзедун, охлократическое движение хунвейбинов. Популистами были Гитлер и Муссолини. Этот список можно продолжать ещё очень долго.

Популисты всегда имеют успех в моменты кризиса политической системы, экономики и общества в целом. Когда политики "старой волны" не могут обратится к массам с понятными рецептами выхода из ситуации, а сами массы дезориентированы и плохо понимают суть происходящего - тогда на сцену выходят популисты.

Но, несмотря на то, что популизм - явление очень древнее, для современного популизма характерен ряд особенностей, не имевших места ранее.

Особенности современных кризисов

Примерно до 60-70 годов прошлого века основные конфликты, приводившие к кризису в обществе, и к появлению на сцене популистских политиков, пребывающих в периоды стабильного развития в перманентном маргине, сводились к противостоянию двух ценностных систем. Поскольку речь в нашем обзоре будет идти в основном о современных процессах мы назовём их доиндустриальной и индустриальной. Их можно также назвать товарной и дотоварной - в том случае, если кого-то смущает слово "индустриальная система", в приложении, к примеру, к Древней Греции.

Доиндустриальная система отношений и ценностей возникает на базе экономики с относительно низким уровнем товарного производства. Это означает, что всего производится в обрез, система в основном замкнута на себя и тяготеет не столько к свободной торговле, сколько к распределению.  Очевидно, что высшей ценностью в такой системе будет то, на чём основано распределение благ - воля верховного правителя и покорность этой воле.

Индустриальная система отношений  напротив, отличается высоким уровнем товарного производства - то есть, большая часть произведенного уже не может быть распределена, а должна быть продана - и на выручку от продажи нужно закупить большую часть того, что покрывает потребности производителей.  Это означает обилие горизонтальных связей между партнерами по торговле. Чтобы такие связи работали, нужны гарантии прав для каждого из них. В роли такой гарантии выступает основополагающий для индустриальной системы ценностей принцип святости и неприкосновенности любой частной собственности.  То есть, вместо вертикального общества, где несколько вертикалей, каждая из которых руководима своим вождем-распределителем благ, сравнительно слабо связаны друг с другом на уровне ниже уровня этих вождей, возникает насыщенное горизонтальными связями пространство равноправных собственников, по самой своей природе тяготеющее к глобализации. 

Эти две системы ценностей и отношений соперничали друг с другом - а внутри каждой из них также шла борьба за доступ к власти и ресурсам. Этого вполне хватало для достаточно сложных конфликтов, вызывавших серьезные кризисы.  Однако, начиная с середины прошлого века в этом противостоянии появилась, и стала мало-помалу набирать силу, ещё третья сторона:  постиндустриальная система ценностей, возникшая в связи значительным, фактически - экспоненциальным нарастанием доли интеллектуального продукта в общей стоимости мирового производства. Интеллектуальный продукт обладает рядом специфических черт, которые препятствуют его включению в систему индустриальных отношений. Выпадая из неё, он порождает ценностную систему, где высшая ценность - право личности на интеллектуальное и творческое самовыражение. Внутри этой системы также идет борьба за ресурсы, и борьба классов - точно такая же, как в доиндустриальной и постиндустриальной системах.

Таким образом, вместо двух соперничающих систем на мировой сцене появилось три. Вместо четырех классов, борющихся попарно внутри своей системы, плюс в составе своей системы ценностей - с другой системой, и заключающих тактические союзы в самых невероятных комбинациях - шесть.

Обращаясь к понятной аналогии можно сказать, что с середины XX века задача двух тел - двух взаимодействующих ценностных систем, которую можно описать в точных математических выражениях и полностью, вполне однозначно, рассчитать движение тел друг относительно друга, превратилась в задачу трех тел, для которой не существует точного описания. Мир усложнился. Прогнозирование и понимание мировых процессов, и ранее достаточно непростое, стало ещё сложнее. Отсутствие адекватной теории  дезориентирует сегодня даже тех, кто причисляет себя к профессиональным политикам и экономистам. При этом, значительная часть таких профессионалов всё ещё живет старым багажом, и неспособна принимать правильные решения в новых условиях. Что касается непрофессионалов, то даже относительно образованная часть общества зачастую не в состоянии хоть сколь-нибудь адекватно  оценивать и интерпретировать происходящее.  Политическое и экономическое описание современного мира переживает период кризиса. Оно неспособно дать цельную картину, описывая лишь её фрагменты и отдельные явления. Между тем, глобализация мира, вызванная прогрессом коммуникаций во всех отраслях жизни, возросла необычайно.

Всё это, вместе взятое, породило целую серию кризисных явлений, мало-помалу перешедшую в перманентный общемировой управленческий, политический и экономический  кризис. А он, в свою очередь, стал постоянным источником недовольства масс, что и породило постоянный спрос на популизм.

В небольшой по объему статье невозможно рассмотреть все аспекты этого мирового кризиса, порождающего невиданное до сего времени разнообразие популистских лозунгов.  Мы вынужденно ограничимся рассмотрением лишь наиболее мощных сил, порождающих кризисные явления и поднимающих на гребень волны популистских политиков.

Три системы ценностей - три народа. И всё это в одной стране...

Очевидно, что каждая система отношений: доиндустриальная, индустриальная и  постиндустриальная, жестко привязаны к уровню технического и социального развития общества. Они предъявляют вполне определенные требования к людям, включенным в каждую из этих систем и образуют определенный уклад жизни. При продвижении от доиндустриала к постиндустриалу всё больший процент граждан живет комфортно, безопасно и свободно. Но требования, которым должны соответствовать люди, включенные в каждую из этих систем, чтобы получить шанс на благополучную жизнь, существенно различаются. И если вы были успешны в одной системе - это совершенно не означает, что вы легко впишетесь в другую. Переход в любом случае будет крайне сложным, он потребует больших усилий и материальных ресурсов, которыми вы должны располагать. При этом, чем ниже было ваше социальное положение в прошлой системе, тем меньше у вас этих ресурсов. Попросту говоря, вы не сможете переучиться и ресоциализироваться в новых условиях, не имея некоторого запаса средств, чтобы просуществовать в переходной период и оплатить своё переобучение. Плюс к этому, у вас может просто не быть необходимых качеств для такой ресоциализации: базового образования, способностей, просто запаса времени в связи с возрастом. А если вы не способны ресоциализироваться в новом обществе - вы не способны в нём и жить. В лучшем случае вы будете прозябать на социальное пособие - если таковое там будет предусмотрено. В худшем - и, увы, самом распространенном случае - вы должны будете умереть.

С точки зрения социальной эволюции - это вполне нормальная ситуация. Неандертальцы, вероятно, тоже были симпатичными ребятами - но увы, они вымерли ввиду изменившихся жизненных условий. Но такой отстраненно-академический взгляд плохо работает, если дело касается лично вас.

Итак, дана следующая задача:

- Старый мир, в котором вы могли относительно благополучно существовать, уходит и разрушается.

- В новом мире и новых отношениях вы никому не нужны.

- Приспособиться к новой ситуации вы не можете. Или не знаете, как. В общем, у вас не получается. Возможно даже, что дело не в вас, а вам просто не повезло, и вы и в самом деле попали в положение из которого нет выхода. Судьба не дала вам шанса на спасение, как не дала она его пассажирам третьего класса на тонущем "Титанике".  Ваши действия?      

Поскольку лично ваши возможности воздействовать на ситуацию равны нулю, то вы, вероятно, будете пребывать в прострации и отчаянии. И тут на горизонте появляется некто, обещающий решить ваши проблемы вернув, хотя бы частично, положение вещей, при котором выбыли востребованы. Проголосуете ли вы за него?

Нужно обладать очень независимым и критичным складом ума, сильной волей и хорошим уровнем образования, чтобы в такой ситуации не поддаться на сладкие посулы. Тем более, что совсем не исключен и вариант, когда популист искренен в своих обещаниях - да-да, не все они сознательные жулики, встречаются и редкие исключения из правил. Более того, возможно даже и некоторое, разумеется, не полное, но, тем не менее вполне ощутимое возвращение старых порядков. И такие зигзаги истории иной раз бывают. Словом, в ситуации размывания старого уклада жизни всегда будут иметься в наличии огромные массы граждан, готовых поддержать политика, обещающего вернуть им вчерашний день.  Именно вчерашним днём и торгуют современные популисты.

Каждая такая группа граждан, теряющих - почти в буквальном смысле - почву под ногами склонна по большей части общаться в своём кругу и воспринимает себя как большинство народа. В ряде случаев она действительно является количественным большинством. Впрочем, это уже детали. Что бы там ни говорили истово верующие в демократические ценности, большинство всегда пассивно и по этой причине ничего не решает. Решает активное меньшинство, способное сплотиться и энергично навязать, тем или иным способом, свою позицию большинству населения. Способ при этом не имеет ни малейшего значения - он может находиться в диапазоне от успешной миссионерской деятельности до вооруженного террора. В любом случае, победу одержат силы добра - поскольку именно добром и объявит себя победившая сторона.   

Особенности взаимодействия трех ценностных систем

Итак, шахматная партия на двух игроков перешла в сражение преферансистов. Аналогия будет тем полнее, что у нас есть и четвертый игрок, сидящий на прикупе. До него мы ещё дойдем - но прежде давайте хотя бы немного изучим основные законы борьбы и взаимодействия трех ценностных систем.

Все три системы - всеобъемлющие. Они диктуют законы всей человеческой деятельности: и экономики, и политики, и морально-этического набора, словом, каждая их них претендует на то, чтобы заполнить собой весь мир. А поскольку каждая из них исключает две другие, то борьба систем идет во всех сферах жизни.  

Далее, все системы - классовые. Точнее - двухклассовые. Есть ведущий класс, который, собственно, и институализирует свою систему, и ведомый, возникающий как продукт деятельности ведущего класса. Если система сворачивается, то всё идет в обратном порядке: по мере сужения поля её деятельности уменьшается численность ведомого класса, а уже затем - численность  ведущего, вплоть до полного его исчезновения. В любом случае, от крушения такой системы в первую очередь страдает именно ведомый класс. Ведомый класс поставляет и основную массу тех, кто готов сражаться за сохранение "своей" системы ценностей. В том числе - и отдавая на выборах свои голоса тем, кто обещает им "вернуть всё взад". Но при случае, совсем уж припертый к стене, ведомый класс даст и тех, кто готов будет взять в руки оружие, чтобы защитить старые порядки.  Им некуда отступать - у них просто нет ресурсного  запаса для того, чтобы приспособиться к новому миру.

При этом, каждая такая система тоже не является чем-то застывшим. Она переживает молодость, зрелость и старость, когда внутри неё появляются ростки новой системы. В частности, в плане идейном, доиндустриал, как правило, развивается от родоплеменной общности, с четким отслеживанием линии родства и знанием нескольких поколений своих предков -  к общности религиозной, и далее к этнический;в рамках индустриальной системы происходит переход от  этнического национализма к  гражданскому, а в рамках постиндустриальной - гражданский национализм мало-помалу вытесняет глобализированная  классовая общность.

При этом, наиболее острые системные конфликты возникают между соседями по этапам развития: между доиндустриалом и индустриалом, и между индустриалом и постиндустриалом. Доиндустриал и постиндустриал, даже сосуществуя в рамках одного государства, настолько отдалены друг от друга социально, что практически не вступают в прямую конкуренцию в экономической сфере. Это порождает путаницу, когда одновременно существующие конфликты между каждой из ценностных пар воспринимаются рядовым обывателем как один, а также - странные союзы, когда, к примеру, западные студенты-леваки вдруг начинают поддерживать палестинских террористов. И не просто поддерживать, как какую-то далекую экзотику, а институализировать их на территории своей страны способствуя открытию в университетских центрах представительств ООП. Причём, если с террористами всё в целом понятно - это доиндустриальные бойцы в чистом виде, то западные леваки  и сами по себе являют собой настоящий букет из странных союзов.  Здесь можно встретить и эпигонов европейского доиндустриала, протестующих против "бездуховности капитализма" и "засилья империализма", причем эти реликты довольно  равномерно распределяются между "классическими левыми" и "классическими правыми", отчего и одни и другие оказываются столь отзывчивы на лозунги "русского мира" в их европейской редакции. Здесь и классические индустриальные социал-демократы, изрядно поблекшие, теснимые с политического поля, и видящие главную угрозу для себя уже не ослабевших "европочвенниках", а в постиндустриальных глобализаторах. Здесь же обретаются и академическо-университетские, уже  вполне постиндустриальные по их экономическим привязкам леваки, видящие в сторонниках доиндустриала естественных союзников в борьбе с национальной бюрократией, часть которой, в силу устоявшихся связей примыкает к индустриалу и стремится ограничить свободу обмена информацией, критически важную для постиндустриальных акторов. Это взаимное притяжение оказывается столь сильным, что в кругах образованной постиндустриальной элиты возникает мода на ислам!

Если читателю кажется, что нарисованная мной картина слишком сложна, то должен сказать, что это всего лишь грубая схема. Описание реальности, необходимое для хоть сколь-нибудь приемлемой прогностики будет значительно сложнее. Более того, припертые к стене политики могут заключать тактические союзы и со своими естественными противниками. Не говоря уже о том, что того, возможны и государства - "химеры" сочетающие доиндустриальные системы ценностей во внутренней политике с  индустриальными во внешней (такова Россия, и, отчасти, Китай). Тяга части "евроскептиков"-популистов, совершенно явственно представляющих интересы индустриальных классов, к союзу с Путиным объясняется не только банальным подкупом, но и системной близостью в противостоянии с постиндустриальными, по своей сути, руководством ЕС и "старыми" европейскими элитами, сформировавшимися  в их нынешнем виде в конце 90-х.  Трамп, сторонники Брекзита и тому подобные аватары относятся к этому же, индустриальному типажу.

Кроме того, есть ещё и группы населения, вообще выпадающие из общего тренда в некое параллельное социальное изменение. Это представители языковых, религиозных, расовых и сексуальных меньшинств, которые привносят в этот, и без того крайне сложный расклад, дополнительный фактор неопределенности. Очень упрощая ситуацию можно сказать, что такие меньшинства часто используются для стабилизации ценностной системы путем канализации на них социального недовольства - что в ситуациях сравнительно невысокой социальной напряженности срабатывает вполне эффективно. Кроме того они нередко образуют закрытые группы, выступающие в воли самостоятельных игроков, своего рода микро-классов, способных в ряде случаев очень существенно влиять на ситуацию (пример - роль евреев в российском революционном движении начала XX века). И, наконец, в ряде случаев они ассимилируются в ту ценностную систему которая может включить их в понимание "своих", не вызвав этим общего кризиса собственных базовых ценностей. В общем случае, при конфликте двух систем, такие группы чаще ассимилируются более продвинутой системой. Хотя тут бывают и исключения из правил. 

Как видите, речь идет даже не о задаче взаимодействия трех взаимоисключающих ценностных систем. Помимо них, а также внутри них действует множество дополнительных факторов. Всё это вносит большой элемент непредсказуемости. И хотя общий вектор стратегического развития общества не вызывает сомнений и исторически предопределен, он лежит в направлении от доиндустриала к постиндустриалу, это развитие не линейно. В нём возможны самые неожиданные зигзаги, связанные с временным торжеством и усилением в одном из регионов или даже во всем мире одной из анахроничных формаций

Бюрократия как отдельный игрок

А кто же сидит на прикупе в нашей партии в мировой преферанс?

Мировая бюрократическая система в лице чиновников среднего и высшего звена представляет собой вполне сформировавшееся, сплоченное, глобализированное и в силу своего положения весьма влиятельное меньшинство, способное быть вполне самостоятельным игроком в этом противостоянии. Эта система стремится сохранить себя при любых переменах и формационно-ценностных переходах. Для этого ей, в течение многих поколений была выработана вполне эффективная тактика нахождения "над схваткой".  Бессилие современных международных институтов, замена реальных действий выражением глубокой озабоченности, бесплодность любых переговоров  где налицо серьёзный конфликт интересов - вот  прямые следствия этой тактики выжидания. Бюрократия видит, что в настоящий момент в странах Запада сложилось неустойчивое и опасное для неё равновесие сил между постиндустриальной и индустриальной системами. Индустриальная система перемещается из Европы и США в Юго-Восточную Азию и Китай, в перспективе же маячит её полное сворачивание ввиду удешевления роботизированного производства, а постиндустриальная система не в силах пока никаким способом переварить - адаптировать или утилизировать (да-да, не стройте иллюзий, такой вариант тоже возможен, и он, вне всякого сомнения, просчитывается, с учетом всех издержек и выигрышей)  или охватить социальной помощью сотни миллионов людей, оказавшихся ненужными в рамках современной мировой экономики. Именно эти неприкаянные миллионы стандартных потребителей примитивного контента, наделенных, тем не менее, полноразмерным избирательным правом, и возносят к власти политиков-популистов. Но мировая бюрократия в целом, как система, держится в стороне от этой схватки. Она примкнет к любому победителю, но победитель пока не определился. 

Популизм: вид сверху и вид снизу

Дезориентированная масса, живущая примитивными и устаревшими представлениями о сути происходящего, не в силах, естественно, оценить ситуацию хоть сколь-нибудь реалистично и отстраненно. Впрочем, ей и не до этого. Миллионы людей лихорадочно ищут возможность сохранить хотя бы сравнимый с их недавним прошлым уровень жизни в быстро меняющихся не в их пользу условиях. Девизом успешного популиста в такой ситуации становится слегка  адаптированная в духе времени максима Даниэля Кон-Бендита - лидера студентов-леваков 1968 года и одного из первых популистов новой волны: будьте реалистами - обещайте невозможное.

Только такой, цинично-реалистичный подход и может принести победу на выборах в изменившихся условиях. И популисты, ориентирующиеся на различные страты избирателей, привязанных к различным ценностным системам будут господствовать на мировом политическом поле во всей обозримой временной перспективе.

Нельзя сказать, что это однозначно хорошо - или однозначно плохо. Такие политики выполняют роль смазки, благодаря которой шестеренки устаревшего, не отвечающего современным реалиям политического механизма, не рассчитанного на постиндустриальные нагрузки, хоть как-то вращаются. Одновременно, они выполняют и роль провокаторов, способствующих обострению межсистемной борьбы и не позволяющей противостоянию застыть в неустойчивом равновесии - против чего не возражали бы, конечно, системные бюрократы.  

Но у популистов нет стратегии, это тип политика-минитмена, делающего ставку на ситуацию "здесь и сейчас", на блиц без попытки просчитать более чем на ход вперед. Это вынужденная мера, поскольку усложнившаяся игра и не позволяет, как правило, строить по-настоящему многоходовые комбинации. Это, разумеется, выводит на первую линию мировой политики и весьма специфический тип личности - безответственного и невежественного лгуна и демагога, наполовину актера - наполовину афериста, разительно контрастирующего с политиками прошлых эпох. Но ни Уинстон Черчилль, ни Рональд Рейган, ни Маргарет Тэтчер не смогли бы побеждать на выборах в нынешних условиях. Для того, чтобы проголосовать за "пот, слезы и тяжелый труд" - с весьма туманной перспективой где-то вдалеке, необходим совсем иной уровень доверия масс. А это доверие было утрачено, поскольку усложнившийся мир не позволяет делать столь же надежные прогнозы, и планировать так далеко, как это было возможно 70-80 лет назад.

Чем всё это закончится?

Обострение ценностного противостояния будет приводить - и уже приводит - к дальнейшей  радикализации политических лозунгов, а затем и к радикализации политического действия. Тоненькая плотина политкорректности уже дает течи, и будет снесена напрочь в самое ближайшее время. Не стоит думать, что нетерпимость ИГИЛ свойственна лишь доиндустриальной культуре или как-то связана с мусульманским миром. Мы стоим на пороге очень резкого обострения всех противостояний, и европейский вариант ИГИЛа постиндустриальной эпохи будет гораздо эффективнее технически, при ровно такой же беспощадности к представителям конкурирующих систем.

В принципе, человечество проживает сейчас последние относительно спокойные десятилетия перед  глобальным ценностным конфликтом. Уже сегодня политики сталкиваются с тем, что пропаганда оказывается более эффективна, чем им того хотелось бы - и побуждает массы не только к голосованию за предлагаемого кандидата, но и к прямому действию, сопряженному с насилием по отношению к тем, кто оказался в другом лагере. При этом, ни одна из противостоящих сторон не может позволить себе снизить пропагандистское давление, поскольку в этом случае она неизбежно проиграет другой стороне.

Таким образом, нас ждет ценностная война. Едва ли она приобретет характер классической войны - всё будет происходить совсем иначе. Как именно - в принципе, предсказуемо. Но это тоже тема отдельного разговора. Для нас, в рамках нашей темы, важен её результат. А результатом станет мировое доминирование одной из трех ценностных систем.  Я не могу точно сказать только одного: какая  из трех систем победит в этой схватке.

Постиндустриал, несомненно, имеет наилучшие исторические шансы. Но никаких гарантий нет. Твердо известно одно: мы стоим у начала новых времен - новой эпохи, нового мира, не похожего на тот, в котором мы живем сегодня. Мы не можем пока сказать, каким будет этот мир. Но можно с уверенностью предположить, что места в нём хватит далеко не всем.

Обсудить