Миф о республике. Как историю Новгорода переписали на римский манер

Кто и зачем придумал живущую до сих пор легенду о вольном городе

 

Обычно считается, что история Новгорода – это история республики, существовавшей в далеком русском прошлом. В ее вольнолюбивых летописях искали вдохновение противники императорской власти XVIII и начала XIX века. И впрямь, Новгород управлялся системой народных собраний и выборными должностными лицами. Но на самом деле летописные тексты не идентифицируют Новгород как республику. Какие бы институты ни функционировали в древнем Новгороде, уже к XVII веку память о них не сохранилась, а российские интеллектуалы испытывали трудности, сталкиваясь с необходимостью описывать республиканские формы правления. Упоминаемая сегодня в каждом школьном учебнике республиканская традиция Новгорода на самом деле была изобретена российскими историками в середине XVIII века. Как стало возможным подобное изобретение?

Мой коллега по Уральскому университету Сергей Соколов, специализирующийся на изучении российской исторической литературы XVIII столетия, предлагает объяснять этот феномен явлением экземплификации. Перенос объяснительных моделей знаком историкам. Например, на восприятие и объяснение реальности средневековыми летописцами оказывало постоянное прямое влияние Священное Писание. Об этом написано немало научных работ – достаточно упомянуть труды Андрея Юрганова или Игоря Данилевского.

В эпоху Ренессанса европейские интеллектуалы стали использовать сюжеты уже из античной истории, соотнося народы и племена, упоминаемые у Тацита и Тита Ливия, с современными. Декабрист Кондратий Рылеев в последней строфе «Ивана Сусанина» (1822) пишет:

 

Умри же! – сарматы герою вскричали,

И сабли над старцем, свистя, засверкали!

Сарматы в данном случае – это, конечно, поляки. Никакого отношения реально существовавшее в ранний железный век племя сарматов к Польше не имеет, но историки Возрождения отождествляли их по территориальному признаку. Такое отождествление было и в эпоху Рылеева вполне понятным читателю, не требуя дополнительного усилия для понимания. Этот крохотный пример показывает, как начиная с XVIII века россияне, писавшие об истории, стали использовать античные имена и сюжеты.

Римско-новгородское княжество

В этом контексте при описании древнейшей российской истории приходилось сталкиваться со следующей проблемой. Древнерусские летописи позволяли уверенно вести речь об истории России после основания династии и воцарения Рюрика в Новгороде. Но что было до этого? Летописец не дает пояснений, указывая только на пресловутое отсутствие порядка в Новгороде, приведшее к призванию варягов. Если в Новгороде не было монарха, а затем он был призван, то город, очевидно, был республикой? И тут на помощь приходила хорошо известная российским интеллектуалам римская история, позволявшая описать в деталях расцвет и упадок республиканского строя с использованием уже готовых образов, риторики и сюжетов. Используя такую модель, о Новгороде как о республике начиная с середины XVIII века говорят многие авторы исторических текстов – Михаил Ломоносов, Федор Эмин, князь Михаил Щербатов.

К тому же использование античных сюжетов позволяло прославлять величие древнейшей истории Руси. Россия, в эпоху Ренессанса изолированная от Европы, теперь утверждала собственное место в истории, переводя собственную историю на общеевропейский язык. Римские аналогии создавали целый новый мир там, где информация летописей исчерпывалась. Например, Михаил Ломоносов считал славянином полководца Одоакра из племени скиров, в 476 году положившего конец Западной Римской империи.

В этом приеме была и литературная прагматика, стимулируемая читательским интересом к древнейшей истории страны. Авторам, пишущим об истории, нужны были яркие фигуры и сюжеты, а древнейшие страницы российских летописей страдали дефицитом информации. «Династическая» история о том, как Новгород был завещан князем (или старейшиной) Гостомыслом своему зятю Рюрику, позволяла продлить историю династии в глубину веков, но была бессильна адекватно разъяснить момент призвания, о котором недвусмысленно говорит летопись. С этой проблемой куда лучше справлялся «римский» сюжет о кризисе в республике и призвании Рюрика-полководца на трон. Но использование такого сюжета говорило скорее о его литературных достоинствах, а не о республиканских симпатиях авторов.

Поэтому ряд персонажей были переосмыслены так, чтобы соответствовать римским прототипам. Например, Вадим Новгородский, второстепенный летописный персонаж, возглавивший, согласно поздней летописной традиции, заведомо неудачный бунт против победоносного Рюрика, превращен в сознательного республиканца. Более того, весь сюжет о призвании Рюрика в Новгород и конфликте с Вадимом начал изменяться, превращаясь в кальку истории о борьбе Цезаря с защитниками республики – такими, как суровый поборник древних римских нравов Марк Катон, который после поражения республиканцев в гражданской войне предпочел покончить с собой, чем попасть в руки врагов.

Именно таким защитником исконной новгородской свободы, а не просто бунтовщиком или завистником предстает Вадим в сочинениях Федора Эмина, Михаила Щербатова, Ипполита Богдановича и Герхарда Миллера. Пример Эмина особенно показателен. Этот плодовитый и популярный автор был одним из первых российских профессиональных литераторов; в отличие от аристократа Щербатова или профессиональных ученых Ломоносова и Миллера в материальном отношении он напрямую зависел от успеха своих сочинений. Поэтому Эмин, хорошо знавший труды римских историков Тита Ливия и Саллюстия Криспа, охотно использовал античные сюжеты и образы, стараясь превратить свою «Историю России» (1767–1769 годов) в увлекательный текст.

Политический миф

Обращение к историческим сюжетам и героям Рима шаг за шагом вело к изменениям в российской политической мысли. Все больше интересуясь греко-римской историей, все в большей степени перенося античные сюжеты на российскую почву, отечественные интеллектуалы овладевали культурным глоссарием классического республиканизма.

Что такое классический республиканизм? Это направление политической мысли на Западе в 1970-х годах начали изучать Джон Покок и Квентин Скиннер, а российскому научному сообществу эта тема была представлена в работах специалистов из Европейского университета в Санкт-Петербурге – прежде всего Олега Хархордина. В качестве интеллектуального направления республиканизм восходит к трудам римских историков эры раннего принципата – тех же Тита Ливия, Саллюстия Криспа, Корнелия Тацита, – анализировавших расцвет и упадок Римской республики. Потом интерес к республиканизму возродился в ренессансной Италии, в частности в сочинениях Никколо Макиавелли, искавшего в римских аналогиях ключ к политическому будущему своей родной Флорентийской республики. В этой парадигме республика рассматривается как могущественная в военном отношении держава, опирающаяся на особенную добродетель своих граждан, – готовность жертвовать всем ради блага отечества. Обратной стороной республиканского величия выступает коррупция – скрытая внутри самого республиканского механизма угроза, влекущая за собой упадок добродетели, установление единоличной власти монарха и гибель свободы.

В 1793 году была опубликована трагедия «Вадим Новгородский», одного из самых известных литераторов своего времени Якова Княжнина. Этот поразительный текст стал демонстрацией того, как легко можно соединить древнерусский сюжет с республиканской политической философией. Княжнин точно следует римскому сюжету о кризисе и падении республики и установлении монархии Цезаря. Более того, он словно бы специально заостряет сюжет: Рюрик – образцовый государь, мудрый и милосердный, готовый простить своих врагов и даже отказаться от короны, отдав Вадиму или уничтожив ее, если так захочет новгородский народ. Но народ хочет видеть царем именно Рюрика, и это означает конец выродившейся республики, без которой Вадим не видит в жизни смысла и совершает самоубийство. Текст Княжнина вызвал полемику и даже был официально осужден. «Вадима Новгородского» можно считать переломным моментом, когда на основании импорта римских образов появился – неожиданно, пожалуй, для самого автора – российский вариант республиканизма.

В 1802 году Николай Карамзин в исторической повести «Марфа-посадница, или Покорение Новагорода» сходным образом переосмыслил образ Марфы Борецкой, новгородской правительницы XV века, при которой Новгород был подчинен московским великим князем Иваном III. Борецкая тоже предстала Катоном, только в женском обличье, – символично, что новгородцы в повести Карамзина клянутся защищать свою «вольность» на площади перед бюстом того самого Вадима. Правда, осторожный «республиканец в душе», Карамзин смягчил конфликт, и Марфа у него, вместо того чтобы броситься на меч, в финале покоряется московскому государю и ожидает казни.

Мода прошла, легенда осталась

Описательная модель, опирающаяся на римские примеры, воспроизводилась в самых различных сочинениях. В знаменитом «Путешествии из Петербурга в Москву» (1790) Александр Радищев поместил Новгород в череду древних республик рядом с Римом, Афинами, Карфагеном. А вот Михаил Херасков в поэме «Царь, или Спасенный Новгород» (1800) на примере Новгорода яростно атаковал республиканизм как «химеру равенства» – римская экземплификация послужила базой для новой аналогии, в которой Новгород оказался приравнен к революционной Франции.

Декабристов предполагаемое республиканское прошлое Новгорода вдохновляло: они считали его скрытым внутри отечественной истории ресурсом, способным изменить страну к лучшему. Тот же Рылеев в 1824 году писал:

Я ль буду в роковое время

Позорить гражданина сан

И подражать тебе, изнеженное племя

Переродившихся славян?

Древний Новгород переродился, как переродились римляне времен Цезаря, неспособные уже поддерживать республиканские добродетели. Рылеев заканчивал стихотворение обращением к тираноборцу Бруту, следом за которым он называет вождя испанских конституционалистов Рафаэля Риего.

Республикой называл Новгород и такой далекий от республиканских симпатий автор, как епископ Евгений (Болховитинов), издавший в 1808 году книгу «Исторические разговоры о древностях Великого Новгорода». Вне зависимости от того, отдавал ли тот или иной автор предпочтение монархии или республике, римский профиль древнего Новгорода к началу XIX века превратился в аксиому.

К концу XIX века римская экземплификация вышла из моды. Ее сменили новые объяснительные модели, опиравшиеся на анализ современного опыта западноевропейских стран, прежде всего Французской революции. На место изучения причин возвышения и упадка республик, основанного на Таците и Саллюстии, пришел анализ революционного цикла с его экономическими и социальными закономерностями. Революция заменила республику в качестве modus operandi политической мысли, а Вадим Новгородский из популярного персонажа превратился в забытую фигуру.

Но аксиома о республиканском характере древнего Новгорода оказалась невероятно устойчивой. И сегодня историки (да и не только они), говоря о древнем Новгороде, используют республиканскую – римскую – объяснительную модель. Достаточно вспомнить нашумевший видеоролик Джаника Файзиева «Россия в поисках свободы», демонстрируемый посетителям музея Президентского центра Бориса Ельцина при входе – анимированная история российской демократии начинается здесь именно с новгородского веча.

Может быть, где-то за экраном в это время улыбается невидимый Федор Эмин с томиком Саллюстия в руках?

 
Обсудить