До свидания, мальчики. Мы прощаемся с Евгением Евтушенко и Михаилом Каликом и отмечаем 85-летие со дня рождения Андрея Тарковского.

В начале 60-х, его дебют разбирали на заседании Политбюро Молдавской ССР (фильм был снят на «Молдова-фильме»). Молодой Калик просто плюнул в эти рожи, кричавшие ему: «Деньги получает немалые, а служить народу не хочет!» — и вышел из зала.

«Я никогда не желал себе преклонения (мне было бы стыдно находиться в роли идола). Я всегда мечтал о том, что буду нужен». (Андрей Тарковский, из дневника, 1982).

В эти дни в одной точке воспоминаний сошлись три великих имени советской эпохи: мы прощаемся с Евгением Евтушенко и Михаилом Каликом и отмечаем 85-летие со дня рождения Андрея Тарковского.

Все они ушли из жизни на чужбине, но, безусловно, каждый из них является важнейшей частью русской культуры, их объединяет точка начала — время советского ренессанса, «оттепели». Там, где воздух свободы щекотал ноздри, и казалось, что все теперь получится.

Евтушенко уже написал «Бабий Яр» и «Наследники Сталина», Калик снял «Человек идет за солнцем», а Тарковский — «Иваново детство». Смотрите, как они похожи: по своему поэтическому восприятию мира, по романтизму и надежде, по ясности и искренности высказывания, по юношескому бесстрашию и абсолютной убежденности в том, что твой голос услышан, понят и поддержан. Их судьбы во многом отражают судьбы советских интеллигентов, вынужденных искать не только возможности для самореализации, но и способы выживания в тех чудовищных предлагаемых обстоятельствах, что установило для них время.

Каждый выбрал свой путь. Евтушенко — путь успешного легального поэта и народного трибуна, который всю жизнь оправдывался перед диссидентствующими товарищами за то, что был признан властью «своим». Калик — путь бескомпромиссного, не изменяющего себе художника, расплатившийся за свое упрямство запретом на профессию и забвением на родине. Андрей Тарковский пытался сохранить свободу творчества, не нарушая советских законов, призванных эту свободу задушить на корню, но этот путь — бесконечных компромиссов и унижений — надорвал его сердце и вынудил покинуть страну.

Такова плата (или расплата) за талант, иных вариантов не было. Один из популярных ныне советских мифов — «они все (советская творческая интеллигенция) творили на государственные деньги». Этот очень удобный миф для новых цензоров и управителей, которые умело используют его при очередных разборках с деятелями культуры.

Про Михаила Калика я узнала на излете перестройки, когда до нашего зрителя, наконец, спустя десятилетия дошли его фильмы «До свидания, мальчики» и «Любить». За свой первый фильм — «Человек идет за солнцем» Калик расплачивался всю жизнь. Тогда, в начале 60-х, его дебют разбирали на заседании Политбюро Молдавской ССР (фильм был снят на «Молдова-фильме»). Молодой Калик просто плюнул в эти рожи, кричавшие ему: «Деньги получает немалые, а служить народу не хочет!» — и вышел из зала. Фильм спасло время — это было начало оттепели, Москва не захотела скандала, пустила ленту малым экраном, но «метку» на режиссера поставила.

«Человек идет за солнцем» вместе с «Ивановым детством» критики называли лучшими фильмами года. Фильм «Любить» с участием отца Александра Меня был практически уничтожен — его перемонтировали и изрезали, а под предлогом обыска (по обвинению в незаконной концертной деятельности) выкрали из квартиры режиссера авторскую копию картины. Калик вернул фильм к жизни лишь в 1990-м году, заново собирая свое детище из чудом уцелевших дублей и кусочков.

Долгая жизнь Калика (он умер на 91-м году ), возможно, компенсировала ему отобранную молодость, когда его — мальчишку, студента ВГИКа — обвинили в создании «террористической организации» по 58-й антисоветской статье и присудили 25 лет лагерей (позже приговор изменили на 10 лет). Это было в 1951 году, так что Олег Сенцов — не первый режиссер кино, обвиненный в «террористических намерениях», эти традиции власть соблюдает строго, лишь меняя под них статьи уголовного кодекса. Калик не сломался, не смирился, но после эмиграции в Израиль имя его было вычеркнуто из советского культурного наследия. Двадцать лет умолчания. Двадцать лет не было никакого Калика. Не сумев посадить его на этот срок в лагерь, родина приговорила его к двадцатилетнему забвению.

Окрыленный успехом «Иванова детства», Андрей Тарковский получил страшный удар на «Андрее Рублеве»: картину начали уничтожать еще на стадии сценария, потом продолжили издеваться над ней после окончания съемок, в итоге фильм выпустили в очень узкий прокат — изрезанный, с выдранными цензурой кусками. Сохранились стенограммы обсуждения фильма на худсовете, спустя пятьдесят лет риторика и шаблоны мало изменились: «фильм унижает достоинство русского человека», «антинародный», «очерняющий историю». На «Солярис» Тарковский получил от чиновников список из 35-ти абсурдных правок: «изъять концепцию бога и христианства», «зритель ничего не поймет». За «Зеркало» — свой главный фильм, признанный мировой шедевр — режиссер был измордован коллегами на знаменитом цеховом заседании «кинопарткома». Известные советские режиссеры-классики обвиняли Тарковского в элитарности, презрении к народу, называли его «слабоумным» и «высокомерным», уверяли, что фильм никто не будет смотреть, и вообще «советскому народу он без пользы».

На «Сталкере» у Тарковского случился инфаркт: картину он по сути переснимал трижды, переписывая сценарий, меняя группу. Это была его последняя работа на родине.


Биография Евгения Евтушенко на фоне драматических судеб, подобных судьбам Калика и Тарковского, кажется вполне успешной, благополучной и обласканной. «В стол» не писал, издавался миллионными тиражами, не вылезал из «заграниц», прославляя повсюду «советский гуманизм и дело мира». Поэт-плакат с безупречной репутацией верного солдата партии, «голубь мира», кормящийся с ладони Кремля и им же окольцованный, голубь, что всегда возвращается обратно в голубятню. Евтушенко не любили в интеллигентских кругах, подозревали его в стукачестве, считали карьеристом. Товарищи-шестидесятники от него отворачивались. Резко отзывались о нем и его стихах и Бродский, и Тарковский. Но вот какая штука. Именно Евтушенко сохранил и во многом открыл для нас великую русскую поэзию, ее забытые имена. Огромную часть своей жизни он отдал чужим стихам, бережно собирая их в масштабную «Антологию», которая останется в истории уникальным поэтическим свидетельством эпохи. Именно Евтушенко первым прорвал молчание вокруг Бабьего Яра, написав свою поэму-крик, которую можно упрекнуть в несовершенствах, но невозможно без кома в горле читать эти строчки.

 

Именно к Евтушенко обращались сквозь короткие волны «Радио Свободы» чешские диссиденты, окруженные советскими танками, и Евтушенко не смолчал, не смалодушничал. Его отчаянные, исполненные горечи и стыда «Танки идут по Праге» стали символом гражданского сопротивления в 1968 году, передавшем миру послание от советских несогласных, которых было немало. Путь Евтушенко — это, как ни странно, путь одиночки, пылкого, страстного, искреннего человека, искреннего в своих страстях и в своих заблуждениях. Если его и можно было использовать в государственных интересах, то только втемную — роль тайного агента для таких людей не подходит, он слишком открыт и слишком буен. Как говорила Раневская, отвечая отказом на предложение сотрудничества с КГБ: «Я по ночам кричу». Евтушенко кричал круглые сутки — и в этом было его спасение от гнусных предложений.

Очень его обидел роман «Таинственная страсть» — сначала текст Аксенова, а потом и фильм, созданный по книге. Даже не обидел — надорвал. Сплетня, запущенная его товарищем, почти превратилась в факт его биографии. В документальном цикле Соломона Волкова он сдирал с себя обвинения Бродского, а незадолго до смерти вынужден был отвечать на оскорбительные вымыслы «Таинственной страсти».

Им всем ужасно тяжело жилось, страна наша так была устроена, что требовала платы за право быть отдельным, за право выйти из строя. Этот выбор — между служением и службой — рано или поздно вставал перед каждым художником. Вот и теперь слышны знакомые визгливые интонации: «Деньги получает немалые, а служить народу не хочет!» И не будет.

Обсудить