Он принес свободу. Он разрушил. Он раскрепостил. Отменил цензуру. Возвестил о начале новой эры. Устроил резню в Вильнюсе и не только. Даже паленой водкой народ отравил, все он.

Как бы и добавить нечего. Но что если раздвинуть рамки даже такого громадного явления, как Горбачев, посмотреть на него под углом страны, которую он якобы развалил? Она вовсе не была вековечной, неизменной русской державой-деревней, в которой Брежнев плавно перетекал в Андропова, Андропов, в Черненко, Черненко в Гришина или в Кунаева, и все стояло стабильно, прочно, мирно, хоть и с отдельными недостатками. Где-то шла война в Афганистане, и еще долго бы шла, студенты сдавали историю КПСС под портретом Ленина, на предприятиях на радость трудящимся распределялись продуктовые заказы, телевизор вещал о трудовых и спортивных победах, праздновались всенародные выборы блока коммунистов и беспартийных, а подо всем этим, никому особенно не мешая, шуршал самиздат..., как тут на всеобщую беду откуда ни возьмись явился Горбачев, и...

Ну, если быть точным, совсем не так, чтобы «откуда ни возьмись». Горбачев явился из недр партийного аппарата, и больше ниоткуда и не мог явиться. Из аппарата ленинской партии, в котором такое явление было уже заложено изначально. Как, впрочем, и Хрущева, на месте которого мог быть и Берия или еще кто.

Ибо та система утопической, идеологической одержимости, на которой Ленин и партия построили наш СССР, содержала в себе противовес. Отмена свободы печати в декабре 1917 уже несла отдаленное обещание гласности. Гулаг, построенный для того, чтобы сделать эту систему железобетонной, вынашивал перестройку, которая систему взорвет. Страну развалили Ленин и Сталин, а уж потом Горбачев, что я все время повторяю неслышным своим голосом, подложив под нее мину замедленного действия. Они сделали ее невозможной для вольного дыхания, которое в конце концов пробивает даже железобетон. Сам государствообразующий миф давно развеялся, из него ушли живые соки, он стоял, как сухое дерево без корней и еще долго мог бы стоять, но даже несильного ветра было достаточно, чтобы его повалить. В хоре плакальщиков по разваленной стране лежит подспудное убеждение, что если ее хорошенько подморозить, как призывал Леонтьев, то это уже навсегда. Что рабство бывает вечным. Да, в прошлом бывало, но в наше столетие уже нет.

Как и сегодня восстановление империи ракетами и пропагандой чревато как раз неизбежным – сроков никто не знает – ее развалом.

Среди всех деяний Горбачева, добрых, но были и злые, которые всем известны, я вспоминаю главное, которое никто, кажется, не заметил. Это освобождение, начиная с января 1987 года всех узников совести, посаженных по 190 и 70 статье, пробитое им через Политбюро и, вероятно, не без труда. Всего-то человек триста, имен которых почти никто не знал. Имен не знал, но слухом почуял, раз чужую совесть освободили, то и наша, трехсот миллионов, совесть теперь может, озираясь, потихонечку выползать из каморки. И начать говорить во всеуслышание... почти все. Нет, теперь уже просто все. И сорвалась лавина. Уж как она падала, на кого, как пытались ее затомозить, уже другой разговор. Но сорвалась.

Я уверен, что Горбачев сам по себе был добрым, живым, открытым человеком, чудом сохранившимся в аппарате. У меня перед ним личный долг. В 1987 году меня должны были точно посадить, на этом настаивала тетка-следователь Леонтьева, которая вела дело моего друга Феликса Светова, арестованного в январе 1985 года,. После Феликса следующая очередь была моя. Но вот оно только подышало холодом в спину и ушло.

«О всем благодарите». Не гневите Бога неблагодарностью.

Царство Небесное тебе, Михаил! И моя молитва.