…Я думу свою без помехи подслушаю,

Черту подведу стариковскою палочкой:

Нет, все-таки нет, ничего, что по случаю

Я здесь побывал и отметился галочкой.

А. Твардовский)

...Оглянусь, и вижу себя маленьким-маленьким, совсем малюсеньким, когда даже взобраться на табуретку было непросто. Весна, солнце шпарит, а земля еще сырая от недавно сошедшего снега и ступать по ней босой ногой одно удовольствие, хотя мать не велит ходить разутым. Куда там! Вернувшийся с пашни отец распряг лошадь, подхватил меня под мышки и, подмигнув, мол, ты уже большой, посадил на ее потную спину. Мирная лошадка затрюхала рысцой в сторону сада, я - в восторге, хотя и до смерти напуган, и вдруг лечу на землю, сбитый веткой...

Мне казалось, – лечу вечность, вижу над собой остановившуюся в испуге лошадь, бледное вечернее небо с желтым месяцем и одинокой робкой звездочкой над ним...

Как вспомню, кажется, что тот полет не прекратился до сих пор... Сквозь время...

Голый по пояс отец, забавляясь, несет меня за спиной, держа за ручонки, в шутку обещая бросить меня в пруд. Я притворно воплю и извиваюсь. И вдруг замечаю, что вся спина его усеяна бугорками. «Что это?» - удивляюсь я, подбородком касаясь одного из них. Отец опускает меня на землю, удивленно ощупывает спину. «А-а, так это, сынок, шрапнель». «А что такое шрапнель?» «Дай Бог, чтобы ты не знал этого. На войне в Австрии над нами разорвался снаряд. И шарахнуло этой шрапнелью. Всю спину изрешетило, спасибо на излете были картечины. Полежал в лазарете, вырезать не стали, зажило, вот и ношу с четырнадцатого года». Потом узнал, что отец на той первой мировой войне был еще и отравлен газами, по этой причине – громадный, могучий - мог внезапно потерять сознание, если рядом кто-нибудь курил.

Потом, много лет спустя, по какой-то ассоциации вспомнил отца, когда во время перестрелки вдруг ощутил влагу в сапоге, в испуге подумал: «Что это? Откуда там вода, когда кругом сухо?» И тогда понял, - мгновение назад, когда я перебегал по открытому полю до намеченного бугорка, чтобы укрыться за ним, что-то задело ногу повыше коленки, словно палкой ударило, - это пуля саданула, и в сапоге не вода, а моя кровь... Это было уже в сорок пятом. И мне было восемнадцать... Подумалось: это и есть судьба всех нас, всего нашего рода, видно и отцов отец воевал где-нибудь под Севастополем, а его отец – еще в двенадцатом в первую Отечественную, а там дальше в глубь веков можно дойти до предка, рубившегося с Мамаем...

Недаром мать приходила в ужас, когда на колокольне нашей церкви били набат по случаю пожара или сильной метели – чтобы заблудившиеся путники по звуку определяли, как выбраться к деревне: «Война!» Мать, как и все окружающие, помнила с раннего детства набат по случаю войны и призыва в армию. Их много на ее веку было войн. Помнила она и гражданскую, когда выстрелом из орудия с немецкого бронепоезда (через село прошли и петлюровцы, и махновцы, и немецкие интервенты, и красные) снесло половину нашего дома. Дома, который годы спустя был вообще уничтожен вместе с нашим селом Тетеревино, расположенным в десятке километров от знаменитой Прохоровки, во время самого крупного в истории танкового сражения. А мой внук Коля, мой тезка, в свои восемнадцать получил ранение под Самашками, в Чечне, в 94-м... Приезжал ко мне, ничего, здоров, хотя уже не выступает, как было прежде, на соревнованиях по боксу. А ведь слыл многообещающим боксером.

Это одно из главных открытий жизни, судьбы, почерпнутое не из книг, а, что называется, из личного опыта. Чтобы выжить, нам века напролет приходится сражаться.

А наш век, девятый десяток которого я доживаю на свете, особенно кровав. Две мировые войны, кошмарная гражданская война, Халхин-гол, финская кампания, множество «незнаменитых» конфликтов.

И голод в начале тридцатых, когда наше село чуть не целиком вымерло. И тетрадка, где я вывел первые буквы в первом классе, и первое написанное стихотворение, которое читали потом во всех классах нашей школы как образец для подражания. И моя первая книжка, вышедшая в пятьдесят пятом. И пятьдесят шестой, когда вступил в партию, полный высоких и прекрасных чувств. На волне освобождения от иссушающих догм и обновления революционного порыва. И рождение в семье первенца. Все-все, что видел, чем жил, к чему стремился, проходит как бы за дымкой войны, под прессом тех немыслимых тягот, выпавших на долю почти каждого жителя двадцатого века. «Но землю, с которой вместе мерз, вовек разлюбить нельзя», - это сказал ныне преданный насильственно забвению великий Маяковский. Я могу подтвердить это чувство, его разделяют и ныне миллионы моих соплеменников...

Я мог бы перечислить самые волнующие моменты истории, разделенные и мной. Помню апрельский денек, когда в аудиторию нашего курса Высших литературных курсов буквально ворвался наш староста поэт Сергей Викулов и закричал: «Чего вы тут сидите? Человек в космосе!» И мы все сорвались со своих мест, не дослушав лекцию о прорыве в широкую известность литературы Латинской Америки, бросились по Тверскому бульвару, потом по улице Горького к Красной площади, где уже собрались несметные толпы народа с самодельными плакатами, где из уст в уста переходило имя: Гагарин. Спустя несколько дней там же, на Красной площади, увидели и этого невысокого паренька по имени Юрий, который сделался известным каждому землянину...

Стоит ли перечислять все, что вижу я в своем полете через время? Довелось гостить в Звездном городке, где был оглушен близостью к легендарным первопроходцам космоса. В молодые годы толковал с учеными в Объединенном институте ядерных исследований в Дубне, потрясенный перспективами науки. Будучи в тревожном 68-м призванным во флот, спускался на подводной лодке в глубины Тихого океана и испытал небывалую отрешенность, услышал абсолютную, ничем не замутненную тишину. Пришлось пожить в Тынде самого начала строительства БАМа на улице Диогена в арктическом домике в виде бочки, летал над этой магистралью, когда работы были в самом развороте, и сердце ликовало от виденной картины могучего созидания. Во время путешествия в Узбекистан довелось посмотреть на звезды через мощный телескоп обсерватории на Тянь-Шане... Бродил по Бонну, Кёльну, Триру, Варшаве, Бухаресту, Софии, Нью-Йорку, Вашингтону, городам Китая, Монголии. Бывал в Казахстане, Киргизии, Таджикистане и… Боже, надо ли перечислять?… Это все наяву, всего увиденного и испытанного не перечислишь.

Путешествую в своем полете и во временах далеких. Листаю века и тысячелетия, восторгаюсь уму и талантам древних, их достижениям, любуюсь творениями великих мастеров, ужасаюсь низости и жестокости завоевателей, вновь и вновь убеждаюсь, что хорошим людям во все времена живется тяжело, сложно, что добро и зло часто меняются местами. Открываю для себя, что человек, который трудится самоотверженно и стойко переносит все, выпавшее на долю, не потеряв интереса к жизни и любви к людям, становится Богом.

Но самое впечатлившее, самое дорогое, незабываемое и причиняющее боль воспоминание – шесть лет солдатчины (!), юность, оружие.

...Летит надо мной в бледном вечереющем небе лодочка месяца и трепещущая звездочка над ней...