Николай Ге. Пётр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе.

 

Царствование Петра I разделило всю историю России на две части. Долгое время считалось, что именно при первом российском императоре страна шагнула из средневековья в новое время. Реформы Петра и агрессивная внешняя политика превратили Россию в мировую державу, статус которой она пыталась сохранить все последующие эпохи. Вместе с тем критики Петра, среди которых были и Карамзин, и Ключевский, указывали на спонтанность и искусственность петровских реформ, которые принесли стране и ее народу не меньше бедствий, чем благ. Что представлял из себя Петр I как человек и государственный деятель, что двигало им во внешней и во внутренней политике и к чему он мог привести Россию? Об этом Republic рассказал доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского Института истории РАН Евгений Анисимов.

Революция ненависти

– Можно ли назвать Петра I центральной фигурой российской истории – как, например, фигуры Юстиниана в Византийской истории или Карла V в испанской? И кто может ему составить конкуренцию?

– Да, конечно, его можно назвать такой фигурой, конкуренцию ему может составить, пожалуй, только Ленин со своими большевиками. Тот пытался изменить Россию еще более радикальным методами.

– Насколько царь как личность, как правитель сформировался к 1689 году, когда он начал править самостоятельно? Какие события и люди в первую очередь его сформировали?

– Моя точка зрения не находит всеобщей поддержки, но мне кажется, что петровские реформы – это следствие его ненависти к своей ранней жизни и к России вообще. 12-летним мальчиком он видел страшный стрелецкий бунт, на его глазах на копья сбрасывали близких ему людей, это была страшная травма. И в дальнейшем, уже когда царевна Софья была у власти, он многие годы находился в состоянии опального царя, все время боялся за свое политическое и физическое существование, и это во многом определило стиль его управления и реформы, нацеленные на уничтожение того, чем люди дорожили. Для него понятие «старина» было синонимично неудобному и вредному нерегулярному московскому, в это понятие он вкладывал и политический строй, и саму Москву, потому что Москва всегда несла для него угрозу. Санкт-Петербург построен был и сделан по совершенно другим принципам, и вот эта революция ненависти определила все.

Всепьянейший собор чем-то напоминает корпоративы из фильма «Волк с Уолл-Стрит»

Иногда думаешь, что Фазиль Искандер мог быть прав, когда его герои из Абхазии говорили, что Ленин мстил за брата. Может быть, в истории Петра это тоже есть. Эта ненависть к прошлому во многом определила основные параметры преобразований. Выброшенный из кремлевского, условно говоря, Запретного города, он оказался на свободе, и его тянула протестантская прагматическая этика индивидуального успеха, учебы, труда, а, познакомившись с иностранцами, он еще дальше ушел от Руси, от России. Эти ранние годы, они как всегда у каждого человека, определяют всю его дальнейшую судьбу и его действия.

– Всешутейший и Всепьянейший Собор – это просто признак бурной молодости Петра или часть той же реакции, сознательное глумление над старыми порядками, такая форма протеста?

– Да, конечно, реакция. Конечно, тут есть элемент карнавальной культуры. Знаете, после Рождества наступает период славления, когда проходят различные шутовские игры, и вот это славление – обычное радостное потешное мероприятие, он превратил в настоящую каторгу для окружавших его людей, настолько там было много издевательства. И Всепьянейший собор – это как бы такое постоянно действующее славление, а еще – такой постоянный маленький корпоративчик, напоминающий чем-то эпизоды из фильма «Волк с Уолл-Стрит». Там корпоративы тоже совсем не похожи на благостное распитие шампанского – все тонет в разврате, и все их участники повязаны. У Петра была такая же повязанная с ним компания, а идеологическая нагрузка – да, он смеялся над церковью, потому что церковь ему не нравилась. Потом он займется церковью всерьез.

– Кого из людей, самых приближенных к царю в разное время, вы бы поставили на первое место по степени влияния: Меньшикова, Лефорта, Ромодановского или кого-то еще?

– Петр в своей революции ненависти разрушил прежнюю систему власти, самодержавие с боярской думой. Он в сущности, как Иван Грозный, ввел опричнину, резко сузил круг людей, которые влияли на решения, и использовал их в своих интересах, при этом не считаясь даже с ними. И при всем влиянии на него Лефорта, Гордона, а потом Меньшикова они все прекрасно понимали, что в любой момент он их может растереть в порошок. Он был страшным правителем в этом смысле, и один из его ближайших людей Василий Долгоруков как-то сказал, что готов был к шведам перебежать, так это было тяжело.

Петр, конечно, воспринимал себя как демиурга, как приставника бога, он считал, что господь его назначил править Россией, и не просто править, а ее изменить. Поэтому о влиянии на него людей можно говорить только очень условно. Да, Меньшиков почти сожительствовал с Петром и был ему очень близок, но царь никогда с Меньшикова не снимал вины, все время параллельно работали комиссии, которые разбирали его воровство, и в этом смысле влияние на Петра было очень трудно оказать. Когда произошел конфликт с датским королем, который не хотел делать, как Петр требовал, царь искал причины конфликта в том, что на короля действуют англичане, искал какие-то интриги. Он не понимал, что датский король находится в системе, где существуют разные партии и мнения, он не может принять решение, не учтя позиции разных группировок. У Петра не было никаких группировок, его решение всегда было окончательным, он не нуждался ни в чьих советах и помощи, и в этом смысле он был диктатор, он был страшный человек.

– То есть вы считаете, что по уровню авторитарности он не уступал Ивану Грозному?

– С Иваном Грозным, конечно, есть определенное сходство, но не стоит его далеко проводить. Иван Грозный был – есть такое русское слово – злодей, это человек, который убивал других без всякого мотива. Даже Сталин расправлялся с людьми хотя бы по идеологическим причинам, а Иван Грозный – просто убийца. Я был страшным противником установки ему памятника, потому что это не сказочный, а реальный злодей.

– А Петр, получается, просто классический тиран?

– Петр был тиран, причем надо отдать ему должное: он был очень цельной натурой со своей концепцией создания прагматического рационального управления, регулярного, как он его называл. Он видел, что европейские народы достигли своих успехов благодаря определенной системе, и пытался в Россию привести эту систему, хотя и перевернув ее с головы на ноги. Западная система строилась на нескольких вертикальных слоях: король – абсолютный монарх, дальше идет система парламентская, дальше система бюрократическая и внизу – система самоуправления городов. Петр выбросил оттуда полностью две вещи – парламентаризм и самоуправление, и пытался создать бюрократическую монархию. В общем, он успешно ее создал: после него у власти оказывались ничтожества, малообразованные женщины, дети, но машина работала. Бюрократия в России, посаженная как травка, вдруг разрослась в гигантское поле, которое подавило все остальное, и она до сих пор, эта машина, существует.

– Это заметно.

– Петр считал, что России не нужна демократия. Когда ему предложили ввести шведскую систему управления деревней выбранными мужиками и священником, он написал, что умных среди русских мужиков нет, и назначил чиновников. Это говорилось о народе, который, между прочим, в годы смуты спас и монархию, и Россию. Только в такие моменты эти глупые мужики перестают быть глупыми, к ним начинают обращаться как к братьям и сестрам, спасаются за их спиной. Пренебрежение к народу, вообще характерное для наших правителей, в Петре было очень заметно. Он говорил, что с большим удовольствием был бы английским адмиралом, чем русским царем. И в своей реформе он исходил из того, что страна должна управляться монархом, которому подчиняется бюрократия.

Поход в Индию и новый Петербург на Кавказе

– Как вы считаете, была ли Северная война главным стержнем правления Петра?

– Конечно, победа в войне и была таким стержнем. Во-первых, война помогла раскрыться его личности – все-таки после поражения под Нарвой Петр показал характер человека, который не ломается, а начинает искать другие ходы. Это очень похвальный момент. Второй момент, очень важный: война заставила построить экономику, потому что до этого железо, например, Россия получала из Швеции. Какими способами построить – это уже другой разговор. Реформа государственного аппарата была тоже связана с войной, потому что старая приказная система, как перегруженная телега, начала разваливаться под давлением огромных задач, которые в ходе войны на нее обрушились. Третье – война поспособствовала открытию страны иностранцам, потому что без иностранцев Петр не смог бы воевать. Если вы посмотрите на списки генералов, то 70% там иностранцы. Это тоже очень важно. Ну и, конечно, сама реформа армии и создание флота. Все это втянуло Россию в европейский тренд, который мог и не стать таким ярким, если бы не началась эта война.

– Первым успешным военным мероприятием Петра было взятие турецкого Азова. Почему после него Петр вместо дальнейшего давления на Турцию решил двигаться на Север? Им не владела, как его преемниками, идея о греческом проекте, освобождении Константинополя, восстановлении Византии?

– Во время Азовского похода сразу выяснилось, что Россия еще слаба против турок: взяли провинциальную старую крепость и положили там тысячи людей, а уже о Керчи даже мысли такой не было, хотя Керчь поважнее Азова. Но ваша мысль имеет основания: когда Петр в 1711 году начал новую войну против Турции – Прутский поход, который завершился полной катастрофой, это было не просто чтобы увести турок от Украины и Польши, как считают некоторые историки. В грамотах, которые он рассылал в балканские страны, война провозглашалась походом на Константинополь. Это вообще такая фишка русской политики, и понятно почему: с падением Константинополя Россия оказалась в одиночестве, религиозном вакууме, и, называя себя Третьим Римом, все время рвалась к заливам, чтобы восстановить Византию. Эта история тянется до 1940 года, когда Молотов договаривался с Гитлером. Это такой фантом, который никогда не был реализован, потому что и славяне были не дружны между собой, и турки были сильны, и европейские страны не позволили бы захватить проливы.

Решение воевать со Швецией было импровизацией, причем довольно подлой

– На что рассчитывал Петр, когда начал войну со Швецией, которая к тому времени тоже была едва ли не самым сильным государством Европы? На молодость Карла XII?

– Мне кажется, идея войны со Швецией возникла довольно неожиданно. Петр познакомился с польским королем Августом, который только что вступил на престол. Это были, как сказали бы сейчас, два качка, оба они сгибали подковы. Им было нужно пространство, нужно было показать свою прыть. А шведы вообще не хотели войны – перед самой войной они даже триста пушек послали в Россию в подарок, рассчитывая, что Петр будет воевать с турками. Решение воевать со Швецией было импровизацией, причем довольно подлой, потому что до этого Петр обязался соблюдать прежние договоры со Швецией, но тайно готовился к войне. Это, кстати говоря, привело к известному ожесточению в этой войне, потому что Карл XII не хотел иметь дела с вероломным азиатом. Петр готов был отдать Псков и другие земли, оставив только Петербург, но Карл, такой человек из викингского прошлого, был по-настоящему оскорблен.

В результате Петр начинает войну, захватывает шведские земли и основывает не просто город, а свою столицу на захваченной чужой территории. Петра, кстати, очень беспокоило, признают ли это другие страны, потому что такого вообще не было в мировой истории, чтобы столица была построена на чужой территории.

– Рассматривал ли Петр другие варианты размещения столицы, раз уж все равно решил бежать из Москвы?

– Москва ему была совершенно чужда, известно, что он не жил в Кремле, а кремлевский дворец вообще сгнил – когда после Петра туда приезжали русские самодержцы, им остановиться негде было. Только Екатерина II заказала Казакову большой Кремлевский дворец, а до этого они все жили в Лефортовском, то есть где-то на окраине. В итоге Петр оказался бесприютным, скитался по всей стране, не находя своего места. И когда сошел на будущей Петроградской стороне с лодки, то тут сработало, знаете, это как человек ищет квартиру, находит какую-то квартиру и…

– …понимает: это мое.

– Да, это иррационально. И это стремление – начать жизнь заново с чистого листа – проявилось в самой истории Петербурга. А потом у него появилась тут семья, дети, корабли, и все это сформировало такую необыкновенную любовь к этому месту. Он сразу называл его «парадиз». Какой парадиз – там лошади дохли на подъездах, тонули в грязи, волки забегали зимой, пожирали часовых меньшиковского дворца. И все же в этом была какая-то трогательная история нахождение человеком своей малой родины. В этом случае мое отношение к Петру тоже сложное, но я ему благодарен за этот город, потому что он действительно несет в себе идею Европы, которой нет и не чувствуется в других российских городах.

– После неудачи Прутского похода Петр обратил внимание на Персию. Почему?

– Это другой фантом – что мы можем сделаться мостиком между Западом и Востоком, что при географическом положении России очень удобно. Персидский поход фактически был походом в Индию, по всем планам Петра видно, что он хотел построить новый Петербург в устье Куры и повторить с востоком то же самое, что получилось на севере. Индия – это такой сказочный богатый рай, который нужно захватить, чтобы оттуда бриллианты везти, как Англия, которая первая по-настоящему за это ухватилась. Эта мечта об Индии двигала и Россией. Беринг отправлен был, чтобы найти проход в Индию через Север. Но из этого ничего не получилось. Восток сложен для чужеземцев – там тяжелые коммуникации, вода гнилая. Когда читаешь, как Петр пишет, что воды в Персии нет, думаешь: зачем же ты сюда забрался, у тебя огромная необъятная страна. Но вот эта имперскость все время тянула в Индию. Как, впрочем, и после Петра.

Имперские амбиции и бюрократический монстр

– Зачем Петру было нужно принятие императорского титула?

– Чтобы изменить концепцию внешней политики и презентацию власти. Представьте себе: Петр в Зимнем дворце сидит в шапке Мономаха, это же смеху подобно. Петр постоянно говорил: посмотрите на Византию, это же провал, они, живя в своем благолепии, в конечном счете погибли, мы не должны быть такими. Мы должны быть как Рим. Эта римская концепция проявилась и в принятии титула. Посмотрите профили на монетах – это же совершенный римский император. Якоря на гербе Петербурга – один в один ключи от Рима.

– Странно, ведь Византия просуществовала гораздо дольше, чем западная Римская империя.

– Странно или не странно, но эту византийскую ориентацию Петр изменил, библейскую основу заменил римской. И принятие титула означало претензии на мировое господство. До этого был только один император, который сидел в Вене, но его империя к тому моменту уже разваливалась, Петр претендовал на самое изысканное европейское общество, а в нем азиата в шапке Мономаха не примут. Его и не принимали.

– И что же – получается, он принял императорский титул и оставил после себя империю фактически без хозяина, оставил супругу Екатерину, эту женщину пролетарских кровей, и вора Меньшикова.

Видите ли, все у власти думают, что будут править вечно. Петр просчитался. Он умер в 52 года от болезни мочеполового тракта, которая казалась несмертельной, рассчитывая посадить на трон своего внука, который должен был родиться в браке Анны Петровны с герцогом Голштейн-Готторпским. Петр долго тянул с этим браком, но в ноябре 1724-го года почувствовал себя не очень хорошо и быстро устроил свадьбу. И 10-й пункт брачного договора предусматривал, что родившийся ребенок будет отдан Петру. Этим ребенком стал будущий Петр III, родившийся в 1728 году – Петр I не дожил трех лет до этого.

Дело в том, что многим монархам сыновья часто не кажутся хорошими наследниками, потому что делают все не так, как считают нужным отцы. Петр своему сыну Алексею писал – не имей свой нрав. А как человек может не иметь свой нрав? Это же смешно. Внуки всегда кажутся более перспективными, их больше любят, они больше кажутся подобными дедам. Такой расчет был и у Петра. Но не получилось, и престол достался Екатерине.

Коронация Екатерины I. Фото: Bernard Picard / Fine Art Images / Getty Images

Но, как я уже говорил, Петр создал такое государство, которое существовало в силу собственной инерции, и было не так важно, кто его возглавляет. Толчок, который он дал в результате своих реформ, инерционно действовал. Пришедшие позже к власти Анны Иоанновны и прочие действовали в его тренде, потому что он вытоптал поляну и проложил одну дорогу, по которой мы идем до сих пор – и в имперской внешней политике, и в самодержавии внутри. Я вообще считаю, что последние 25 лет – это искажение русского пространства, а вот с 2014 года все встало на свои места – власть, и народ объединились, потому что Россия должна прирастать. Крым вернул Россию в прежний тренд развития империи, какой она была с Петра. И получилась гармония.

Петр был как будто из будущего заброшен. Какие-то вещи он понимал, как понимаем мы сейчас

– Можете назвать реформы, которые стали решающими в строительстве этого государства?

– Коллежская реформа [создание коллегий – прототипов министерств] и реформа налогообложения – введение подушной подати. Это, казалось бы, сугубо финансовое мероприятие, совершенно потрясающе повлияло на все стороны жизни в России, привело к серьезным социальным переменам, к прикреплению людей к месту, где они платят налоги, чего раньше не было. Это событие стало решающим в становлении диктатуры: вся страна оказалась в состоянии рабства.

Коллежская реформа оказалась очень важной для запуска бюрократического аппарата. Эта в принципе неплохая идея о том, что все бумаги должны иметь определенную амплитуду движения, для России стала кошмаром – взятки, волокита, нет ни парламента, ни самоуправления, которые решали бы очень многие проблемы. В итоге мы стали бюрократическим монстром.

Что же касается допетровской России, то во многом представление о том, что это был архаичный тупиковый путь развития, навязал нам сам Петр. Советский режим воспринял петровское отношение к XVII веку и древности, и только благодаря Солоухину и Лихачеву мы вдруг поняли, что у нас там были художники, интересное искусство. XVIII век в российском искусстве, наоборот, весь ушел на ученичество, вообще ничего серьезного, все скопировано с предыдущей эпохи. А до этого Рублев был, Даниил Черный, масса всего важного. Но Петр не хотел никакой связи. Японская революция Мэйдзи [начало вестернизации Японии в 1868 году] не привела к изменению внешнего вида японцев. А нам зачем эти бороды было резать, чем они мешали? Они Петру мешали, потому что он видел их, когда мальчиком стоял перед вооруженной толпой стрельцов.

– Cильно ли изменился характер Петра к концу жизни? В какую сторону?

– Пушкин говорил: «Нет большей прелести, чем следовать за мыслью гениального человека». Петр был очень умным, очень прозорливым, очень тонким, он как будто вообще из будущего заброшен. Какие-то вещи он понимал, как понимаем мы сейчас, и в этом смысле, конечно, был уникальным человеком. Он был самоучкой. И как каждый самоучка, не видел картину в целом, скорее хорошо знал какие-то очень конкретные сферы. Но он смог это преодолеть, и к концу жизни обладал невероятно широким диапазоном взглядов на окружающий мир – и внутри России, и за пределами ее. При этом он считал, что народ плохой, что этот народ надо бить. Во внешней политике он вывел главный принцип, которым руководствуется Россия до сих пор – соседи должны бояться. В этом смысле он к своим 50-ти годам представлял очень мощную личность, такой, какой он не был за 30 лет до этого. Я это вижу по глубине его суждений, по тонким наблюдениям, которые он делал и отмечал в своих письмах.

– Можно ли жалеть о том, что Петру не хватило времени?

– Не знаю, потому что он, конечно, наломал бы еще дров. Например, Русской православной церкви не было бы, это точно. Я думаю, что если бы он прожил еще 10–15 лет, то Россия с Польшей и другими соседними странами расправилась бы, вышла в Германию и в другие места. К тому моменту отчетливо начало работать имперское сознание – огромная армия, опытная, мобилизованная, огромный флот. В конце жизни Петр начал строить корабли, которым мелко было в Балтийском море, это были 100–110-пушечные корабли, построенные для океана. Он бы мог попытаться двинуться в Индию, он бы много еще наломал, хотя я и не люблю делать такие прогнозы – последствия представить сложно.