Под вечер 12-го мая 2014 года телевизионное начальство обрадовало меня тем, что после рабочего редакторского дня и собственных передач надо бы провести ещё полтора часа в прямом эфире — заменить надо кого-то из ведущих программы «Фабрика». Ептвоюмать, обрадовался я и заказал плацынд.

На программе собралось четверо гостей, о чём-то мы там говорили, и уж под конец эфира появилась тема политической репутации и неподкупности. И задал я (довольно случайно, без подготовок) довольно «острый» вопрос некоему господину Р.: а что, ваша типография Праг3 ценою не менее, ну, миллиона евро, — а что, типографию вы тоже купили на депутатскую зарплату? Все поулыбались, включая господина Р. После эфира начальство особо выделило «острый» вопрос, типа это было ОК. Ничто не предвещало.

А на следующий день мне позвонил господин Р. И потребовал объяснений: кто проплатил вопрос, что я имел в виду, не oхуeл ли я задавать такие вопросы — стиль и тон нашего разговора предельно отличался от нашего обычного более чем уважительного общения. Финальной фразой господина Р. стало: «Да мы тебя уроем!» — то есть, сперва грохнем, а потом уроем, — и нервные короткие гудки.

Надо сказать, что когда мне угрожают убийством, я редко обращаюсь в профильные журналистские организации. Что толку? Спасибо за озабоченность, но трупам холодно, и озабоченность греет слабо.

Пару часов мы (я и кое-кто ещё) думали, что мы будем делать дальше, кто кому когда позвонит, и что скажет. Единственный мой личный вывод был: я навсегда лишу господина Р. своего рукопожатия. Не смогу отказать ему от дома: мы не в тех отношениях. Но руки не подам. Никогда, никогда, никогда я не подам тебе руки, господин Р.

Прошёл месяц. Брекинг-ньюз, программы, интервью, прямые эфиры... История, по счастью, начала забываться. И тут под вечер телевизионное начальство обрадовало: нам очень нужна твоя помощь. Господин Р. привёз Дугина, надо сделать «Фабрику». Пожалуйста! Вы что, совсем там oxyели, — обрадовался я, — но принял вызов.

И вот — 21.29, минута до начала эфира, двое гостей уже приехали, и их закаблировали, — то есть встать со своих мест они никак не могут, микрофоны якорят. А за тридцать секунд до старта появился хост (ваш покорный слуга, гм, гм), и чисто технически не смог никому пожать рук, ни Дугину, ни господину Р. — но, конечно, всем кивнул — и понеслось. О чём-то мы там говорили...

Господин Р., разумеется, понимал, что именно я про него думаю в этот момент, и как интересно мне вести программу. И не забуду, не забуду эту лживую улыбку на бородатом лице. Может, даже и льстивую, не факт, — но невыносимо приторную. Такую, с оскалом. Здравствуйте, какая неожиданная и превосходная встреча.

Интервью с Дугиным я сделал среднее. Не плохое, но мог бы и лучше. Но просто зачем? Зачем делать хорошее интервью с Дугиным? С Евгением Головиным, учителем Дугина, — могу об этом только мечтать, но с седобородым недоучкой?

В 22.49, в первую секунду финальной отбивки, я сорвал микрофон и лавальеру («ухо»), кивнул гостям, к которым уже направились ассистенты для декаблирования, и вихрем вылетел вон. Никаких рук не жал и на прощание.

И за прошедшие восемь лет — вот уж в чем уверен — не жал.

И никогда жать не буду.

***

Так вот, о человечности, друзья. Пару слов: нельзя никому желать смерти, и когда кто-либо радуется чьей-либо смерти — то называется « расчеловечивание». Дочки ли Дугина, или иных.

Нельзя убивать людей. Никого нельзя. Никого.

И радоваться взрыву — быть может, смерти вполне людоедской девушки — нельзя. Такое вот у меня христианство.

И если читал ты Евангелия, Коран, Тору, Бхагават-гиту и пр. — а если и неверующий, да ради бога, лишь бы вменяемый — ты-я-мы — помним. О том, что:

Нельзя убивать людей. Никаких. Никогда.