Вдобавок раньше как-то грело и то обстоятельство, что тебя ожидает и предстоящее вознаграждение – какой ни есть гонорар. Теперь ожидать нечего, - выпустив уже несколько книг не только не получив ничего, а наоборот, введя себя в расходы, ты работаешь, движимый неведомой силой, властью какого-то необъяснимого внутреннего обязательства, долга - неизвестно перед кем. Поверит ли кто-нибудь, что трудишься, опираясь лишь на чудную болгарскую пословицу: чем даром сидеть, лучше даром работать?! И все же вместе с тем испытываешь некое сожаление: и эта заветная затея, которая столько лет наполняла тебя силой и интересом к жизни, завершается. Я сознавал, что никто на свете не в состоянии сделать эту работу за меня. Я, рассказывая о людях своего времени, касаюсь в основном из житейского облика и того впечатления, которое они производили на меня. А этого никакие будущие литературоведы и историки не смогут сделать. «Я ступал в тот след горячий, я там был, я жил тогда», - сказал в стихах один из значительнейших людей моего времени.

В общем, эти люди были моими соседями. Жалко, - не хватило сил (пока!) изобразить хоть эскизно многих других персонажей моей судьбы, учителей, наставников, противников. Хотя бы все те колоритные фигуры, жившие рядом, в одном со мной доме, буквально соседей. В частности, Веру Малееву. Много можно было рассказать об этой женщине. Мы вместе учились с ней в Москве, на одном курсе, затем жили в одном доме в Кишиневе, почти ежедневно виделись, дружили, работали вместе в Союзе писателей, часто бывали друг у друга в гостях. Не раз совместно путешествовали по Молдове, вместе ездили в дома творчества. Она однажды буквально спасала меня, когда всесильный «хозяин», разгневанный на меня, дал команду исключить меня из партии и СП. Что это значило тогда, вряд ли объяснишь новому поколению…

Тогда секретарем партбюро у нас была Вера Львовна. Благодаря ее авторитету совместное заседание партбюро и Правления Союза писателей, которое она вела, дало мне возможность пространно выступить и предоставить подлинники документов, интерпретированные верхами в искаженно-клеветническом духе и вызвавшие такую бурю, - участники заседания вопреки «высшему» указанию, выступили на моей стороне. Тут от нее требовалась немалая отвага, стойкость. Этого события коснулся здесь я лишь для характеристики личности Веры Малеевой. А вообще-то тут хватило бы материала на целую книгу.
Я много мог бы рассказать о ее творчестве, да бегло-поверхностно делать этого не хочу, а вгрызаться в ее произведения не хватает ни сил, ни хорошего знания языка, на котором она писала. Могу лишь сказать, что ей пришлось преодолеть сильнейшее влияние газетной работы тех времен. Вера Львовна была дисциплинированная партийка, и в первые годы нашей дружбы была во власти набивших оскомину догм, от которых потом все же избавилась, и написала просто замечательные книги, в частности – роман о знаменитой певице Марии Чиботарь, который отмечен Государственной премией (посмертно) уже в новых условиях.

Однажды во время учебы в Москве я вернулся в наше общежитие одним из первых, и первой, кого встретил, была она. Мы оба несказанно обрадовались. Помимо всего она была задушевным другом моей жены и привезла мне от нее из Кишинева письмо и кое-что из ее кулинарных произведений. Мы провели вечер вместе, за чаем, за рассказами о том, что произошло за это время. Тут она похвасталась, что написала новый роман. По заголовку я угадал его содержание, так как всесильные схемы были еще в ходу. Я сказал, что, не читая, расскажу содержание. И рассказал… Она сильно расстроилась. Долго еще потом была уверена, что кто-то из уже прочитавших его пересказал мне содержание… Я, конечно же, сразу раскаялся, что так бездумно, в шутливом азарте отдался зуду критиканства, не заботясь о самолюбии собеседника, - по легкомыслию, а вовсе не из желания обидеть. Тогда я этим сильно грешил, и нажил немало врагов среди людей даже хорошо расположенных ко мне.
Тем не менее, спустя некоторое время, дружба наша возобновилась. Мы часто встречались, ходили друг к другу в гости, делились нашими планами, доверяя совести и вкусу друг друга, обсуждали все более обостряющиеся текущие события, давали прочитать то, что выходило из-под пера, горячо обсуждали литературные новинки.

Часто в нашей маленькой однокомнатной квартирке бывали другие соседи, в частности Самсон Шляху. Он бывший рабочий, коммунист-подпольщик, путем самообразования добился немалых успехов, разрабатывал, как тогда выражались, «рабочую тему», выраженную в романе «Нижняя окраина», а также как участник Великой отечественной – написал несколько интересных повестей о войне: «Солдат идет за плугом», «Необстрелянные», «Луна, как жерло пушки» и другие вещи. Он обладал чувством юмора, мог рассмешить тебя в трудную минуту, хорошо пел молдавские народные песни.

Самсон был неразлучным другом юмориста и драматурга, автора широко известной тогда комедии «Дети и яблоки» Карола (Константина) Кондри. Каждое утро их можно было увидеть на дворе нашего дома, шагающими рядом, временами они останавливались, делали несколько гимнастических движений, отдавая дань утренней зарядке. Все это они проделывали, не переставая разговаривать. Самсон был, так сказать, стихийный коммунист, Карол же не состоял в партии, был аполитичен и даже ироничен по отношению к властям, однако очень интересовался книгами классиков марксизма-ленинизма. Часто его можно было видеть с книгами революционного содержания под мышкой. Читал он въедливо, делая закладки со своими замечаниями. Это было его страстное увлечение – сравнивать официально декларируемую философию с первоисточниками.

Однажды Самсон, встретив во дворе друга с очередной (конечно же, политической) книгой, в которую тот углубился с такой истовостью, что его было трудно оторвать от нее. Наконец Самсон с раздражением спросил: «Что ты так усердно читаешь?» Карол, не поднимая головы, бросил: «Государство и революция» Ленина. «Нашел что читать!» - безрассудно воскликнул Самсон, слывший самым праведным революционером. Ведь он - бывший коммунист-подпольщик, лично знакомый еще по годам подполья с самим Николае Чаушеску, который в это время возглавлял самое радикальное коммунистическое правительство.

Обстоятельный Кондря наставительно поднял указательный палец: «Сегодня, во время перестройки, это актуальная книга. А ты разве не читал Ленина?!» Шляху пылко ударил себя в грудь: «Вот где у меня Ленин!»

Вообще Самсон был простодушен, порой наивен, как ребенок. Все помнили почти анекдотический случай, когда его представили как рабочего-писателя Мариэтте Шагинян, посетившей Кишинев в конце пятидесятых. Она что-то спросила его, и, тугая на ухо, протянула к самым его губам крохотный ярко раскрашенный микрофончик слухового аппарата. Он же, решив, что она по какой-то странности хочет угостить его конфетой, конфузливо взял его в рот… Я как-то спросил, так ли это было. Он засмеялся: «Так растерялся же! Тебе бы так. Впервые разговаривать с такой знаменитостью!..»

Вместе с Кондрей они написали сценарий художественного фильма «При попытке к бегству» - о румынских коммунистах-подпольщиках. По заголовку понятен сюжет: решено избавиться от опасного для властей политического арестанта путем провокации его на побег, а в беглеца можно стрелять, не опасаясь нападок правозащитников… Меня назначили редактировать эту ленту. Мне пришлось присутствовать на съемках, принимать отснятый материал, жить больше месяца в Киеве, где озвучивали картину. Приходилось спорить со своими соседями, авторами сценария. Я и печалился с ними, когда что-то не получалось. Жаль, фильм прошел как-то не замеченным, боле того, когда моим, скажем так, оппонентам на киностудии, отличавшихся особым снобизмом, не хватало в спорах со мной аргументов, они задавали ехидно-провокационный вопрос: «Не вы ли редактировали фильм «При попытке к бегству»? Ах вы! Тогда все ясно…» Будто бы раз ты редактировал прямолинейно-пропагандистский (по их мнению) фильм, значит ты примитивный, как валенок.

Где теперь Карол Кондря, человек, у которого все знакомые и в любой момент могли занять денег – он никогда никому не отказывал в кредите, и многие его должники, злоупотреблявшие спиртным, так и не возвратили ему ни гроша на этом свете. С ним было интересно спорить, ведь, кроме всего прочего, он знал языки, читал в подлиннике европейских классиков, а главное – многое из того, что в те времена нам было недоступно. Одни говорили, что он живет в Швеции. В Америке мне говорили, что видели его имя под газетными статьями, присланными из какого-то тамошнего города. Сколько воды утекло с тех пор, как он эмигрировал. А было время, когда с его сыном-студентом, чемпионом города Кишинева по боксу Аркашей мы плавали наперегонки в Черном море, до самых дальних рыбачьих сетей в районе Дачи Ковалевского в Одессе, где находился такой приветливый тогда писательский Дом творчества Украинского Союза писателей.

Все меньше остается писателей среди жителей нашей пятиэтажки, построенной вскоре после войны в центре Кишинева. А сколько тогда литераторов получило здесь квартиры. И вообще сочинителей стихов и прозы потеснила жизнь. Были – и нету. Вот кажется, не так давно ушел из жизни один из самых славных моих соседей Лика (Александру) Козмеску, прозаик, драматург, эссеист, а больше – переводчик, переложивший на румынский Гоголя, Короленко, Куприна, Горького, Шолохова, воспитывавший литературную молодежь.

Он беспрерывно курил. И мой пятилетний племянник, проходя как-то вместе со мной мимо пожелтевшей двери Козмеску, глубокомысленно изрек: «А знаешь, почему эта дверь желтая? Там живет дядя Козмеску, который курит-курит, как волк!». Сначала я удивился: почему – как волк? Потом понял, для малыша олицетворением заядлого курильщика был Волк из только что показанного замечательного сериала «Ну, погоди!»

Часто мы с Козмеску сражались за шахматной доской порой до полуночи, пока нас не разгоняла добрейшая и привлекательнейшая его жена Веля. Она, дочь известного композитора, была очень образована, отличалась отменным литературным вкусом, была очень демократична, ее мнение все очень ценили. И порой среди ночи я звонил им в дверь с только что законченным стихотворением, чтобы его немедленно оценила Веля… Всякий раз, когда в поздний час к нам заявлялись нежданные гости, а в доме не оказывалось хлеба, можно было без всякого опасения спуститься этажом ниже к Козмеску, и они с охотой, без малейшего раздражения на столь поздний звонок в дверь, делились с нами краюхой.

Как-то, роясь в своих бумагах, я наткнулся на счет, кокетливо напечатанный на розовой бумаге, полученный от официанта в московском ресторане гостиницы «Россия». Тоже любопытный своего рода раритет. Этот счет вызвал горячий спор: каждый из участников нашего дружеского ужина, устроенного нами на прощание после какого-то писательского всесоюзного форума, хотел непременно расплатиться за всех, - так душевно друг к другу были все расположены. В результате решили бросить шуточный жребий. Повезло мне, счет оказался в моем кармане как память о той сердечной вечеринке. Тут один из участников застолья, довольно скандальный тогда московский прозаик, решил сделать мне подарок. Он, славившийся умением великолепно подделывать подписи, на обороте счета написал мне благодарность от присутствовавших и вывел безукоризненно похожие подписи литературных классиков разных времен и стран. Я потом сличил доступные мне факсимиле, воспроизведенные в книгах, - не отличишь. Тут и Тургенев, и Лев Толстой, и Пушкин, и Горький, и … Я попросил и своих друзей, участников пирушки, оставить свои автографы на этом, ставшем для меня бесценном счете. Теперь читаю это шутливый ресторанный документ, и с горечью замечаю, что никого из «подписантов» уже нет в живых, но все они волей-неволей вплотную присоединились к тем великим, чьи автографы в шутку были подделаны. И тут я невольно задумался над очень простой истиной – все мы , и классики, и те, кого я, так сказать, может и незаслуженно, третировал, - все мы с одного поля, что мы коллеги, делали и делаем одну работу – кто удачней, кто менее умело… И все мы в соответствии с отпущенным природой дарованием пахали и засевали это поле. В общем-то, все мы – соседи.